# FA_vol.1

Unknown

Российский совет

по международным делам

Внешняя политика России

2000–2020

Научное издание

в 3 томах

Российский совет


по международным делам

Внешняя политика России


2000–2020

Научное издание


в 3 томах

Редакционная коллегия

Главный редактор докт. ист. наук, член-корр. РАН И. С. Иванов

Члены коллегии докт. ист. наук, акад. РАН А. Г. Арбатов,

докт. ист. наук, проф., акад. РАН В. Г. Барановский,

докт. ист. наук, проф. В. Я. Белокреницкий,

докт. ист. наук, проф., акад. РАН А. М. Васильев,

докт. полит. наук Ал. А. Громыко,

докт. экон. наук, проф., член-корр. РАН, акад. РАЕН В. М. Давыдов,

докт. экон. наук, проф., акад. РАН А. А. Дынкин,

докт. экон. наук В. Л. Иноземцев,

канд. ист. наук А. В. Кортунов,

докт. экон. наук, проф. В. А. Мау,

докт. ист. наук, проф., член-корр. РАН В. В. Наумкин,

докт. экон. наук, проф., акад. РАН Е. М. Примаков,

докт. ист. наук, проф., акад. РАН С. М. Рогов,

докт. филос. наук, проф., акад. РАН, акад. РАЕН М. Л. Титаренко,

докт. полит. наук, проф., акад. РАН А. В. Торкунов,

канд. ист. наук Д. В. Тренин,

канд. полит. наук И. Н. Тимофеев (ученый секретарь)

Составители канд. полит. наук И. Н. Тимофеев,

канд. полит. наук Т. А. Махмутов,

канд. полит. наук Е. С. Алексеенкова

Российский совет по международным делам не несет ответственности за содержание включенных в научное издание работ, достоверность использованных в них материалов, а также предлагаемые авторами выводы, обобщения, прогнозы, сценарии и т.п. Высказанные в данном издании мнения отражают исключительно личные взгляды и исследовательские позиции авторов и не обязательно совпадают с точкой зрения Некоммерческого партнерства «Российский совет по международным делам».

Российский совет

по международным делам

Внешняя политика России

2000–2020

Научное издание

в 3 томах

Том 1

Москва

2012

УДК 327

ББК 66.4 (0)

В60

Выпуск научного издания инициирован и подготовлен


Российским советом по международным делам

В60 Внешняя политика России: 2000–2020 : Научное издание в 3 томах / Рос. совет по межд. делам [под общ. ред. И. С. Иванова]. — М.: Аспект Пресс, 2012.

ISBN 978–5–7567–0678–9

Т. 1 — 2012. 220 с.

ISBN 978–5–7567–0679–6

Трехтомник включает в себя анализ современного состояния российской внешней политики, содержит прогнозы ее развития на период 2012–2020 гг., основополагающие документы.

В томе 1 представлены статьи ведущих российских экспертов по ключевым направлениям внешней политики России. Материалы подготовлены специально для Российского совета по международным делам.

Издание ориентировано на профессиональное сообщество международников. Для студентов, изучающих международные процессы, и преподавателей. Для специалистов, участвующих в подготовке и реализации решений в сфере внешней политики и международного сотрудничества.

УДК 327

ББК 66.4 (0)

ISBN 978–5–7567–0679–6 (т. 1) © Некоммерческое партнерство


ISBN 978–5–7567–0678–9 «Российский совет по между-


народным делам», 2012

Содержание

Предисловие: Примаков Е. М.


Внешняя политика России: задачи и перспективы 7

Иванов И. С.


Будущее – за «умной» внешней политикой 15

Торкунов А. В.


Миросистема и систематизация рефлексии о мире 28

Арбатов А. Г.


Россия в контексте современных проблем безопасности 39

Дынкин А. А.


Россия в полицентричном мире 53

Иноземцев В. Л.


К неконфронтационному миру 71

Рогов С. М.


Политика США и российско-американские отношения


в начале XXI века 84

Громыко Ал. А.


Россия и Евросоюз: динамика отношений 112

Давыдов В. М., Мартынов Б. Ф.


Латиноамериканская проблематика в XXI веке


и позиция России 130

Наумкин В. В., Звягельская И. Д.


Проблемы Ближнего Востока: роль и интересы России 151

Белокреницкий В. Я.


Южная Азия: новые возможности и риски


для России 165

Титаренко М. Л.


Эволюция политической ситуации в Азиатско-


Тихоокеанском регионе и интересы России 179

Васильев А. М.


Африка нужна России. Россия нужна Африке 194

Тренин Д. В.


Россия и страны СНГ: «взросление» отношений 206

Об авторах 219


Предисловие

Е. М. Примаков

Внешняя политика России:


задачи и перспективы

Российская внешняя политика призвана создавать наиболее благоприятные условия для экономического и научно-технического прогресса страны, служить укреплению ее безопасности, способствовать установлению мира и стабильности на международной арене. Многовекторная внешняя политика страны направлена на поиск и освоение полей общемировых интересов по противодействию новым вызовам и угрозам современности: в первую очередь распространению ядерного оружия, преступной деятельности международного терроризма, попыткам столкнуть мировые цивилизации.

Важной внешнеполитической задачей России является развитие многосторонних межгосударственных связей, особенно в рамках создаваемой евро-азиатской структуры.

На различных этапах развития России смещались акценты в ее внешнеполитической деятельности. Нижний временной предел трехтомного исследования российской внешней политики — 2000 год. Однако следует начать с того, какой подошла Россия к XXI веку. В результате реформ, осуществленных псевдолибералами, пришедшими в начале 1990-х годов к экономической власти в России, экономика страны потеряла больше, чем во время Второй мировой войны. Разрушению подверглась мощная советская промышленность, был нанесен огромный ущерб научно-техническому потенциалу, антинародный характер приватизации трагически повлиял на положение подавляющей части населения.

Находясь на посту премьер-министра в 1998–1999 годах, я слышал призывы к национализации средств производства, попавших в руки сравнительно небольшой группы олигархов. Но возвращение к командно-административной системе было полностью неприемлемым. России предстояло выбраться из тяжелейшего экономического кризиса, не сходя с рыночных рельсов.

В 2000 году президентом Российской Федерации стал Владимир Путин. Под его руководством была проделана огромная работа по сохранению территориальной целостности страны и выводу ее из пучины 90-х. Этому помог взлет мировых цен на нефть, газ, металлы, богатствами которых обладает наша страна. Однако «оборотной стороной медали» стало вынужденное сидение на нефтяной и газовой игле — значительная часть расходов федерального бюджета покрывалась и покрывается до сих пор за счет экспорта сырья.

Отнюдь не случайно это развернуло внешнюю политику России на активную поддержку зарубежной деятельности, в первую очередь «Газпрома» и Роснефти, на обеспечение транспортировки нефти и газа основным европейским потребителям по существующим и прокладываемым трубопроводам. На этом этапе особенно выросло значение соглашений с Украиной и Белоруссией по транзиту энергоносителей через территорию этих стран. Важным направлением деятельности внешнеполитических органов стала также диверсификация рынков — ориентация экспорта нефти и газа только на Европу создавала сложную, даже опасную обстановку. Для российского экспорта энергоносителей возросло значение перспективных азиатских рынков.

На Западе Россию часто обвиняют в использовании экспорта нефти и газа в качестве средства внешней экспансии. Это по меньшей мере несерьезно. Внешняя политика имела и имеет целью обеспечивать устойчивость российской экономики, социально-политическую стабильность в стране, не нанося никакого ущерба импортерам или тем государствам, по территории которых проходят трубопроводы. Напротив, их заинтересованность в российском экспорте сырья очевидна. Перейдя на систему рыночных отношений, Россия естественно, заинтересована в прибыльном сбыте своего сырья, но при этом была развернута практика его поставок в страны СНГ по ценам ниже мировых.

В рассматриваемый период в целом в экономическую плоскость все больше перемещалась политика России в отношении стран СНГ. Первоначальным планам создания Содружества как модернизированной с учетом суверенитета его участников альтернативы Советскому Союзу не суждено было сбыться. Поэтому такую важность приобрел проект Таможенного союза России, Казахстана и Белоруссии, предусматривающий переход к созданию единого экономического пространства этих стран. Увеличить число участников и расширить наднациональную структуру создаваемого объединения призвана выдвинутая в конце 2011 года Владимиром Путиным идея Евразийского союза.

Для России, открывшей свою экономику, стало важным развитие внешнеторговых и научно-технических связей с зарубежными странами, привлечение иностранных инвестиций. Большое значение в таких условиях приобрело снятие преград для вступления страны во Всемирную торговую организацию (ВТО), которая определяет правила игры на мировых рынках. На это направление была сориентирована внешняя политика, отстаивающая максимально благоприятные условия вступления России в ВТО.

После окончания холодной войны у России больше нет «главного противника». В прошлое ушла реальная угроза вооруженного столкновения двух супердержав. В то же время, особенно после распада Советского Союза и прекращения существования Варшавского договора, стало контрастно вырисовываться стремление руководства Соединенных Штатов, несомненно, усилившихся в экономическом и военном плане, перейти от биполярной системы к однополярному мироустройству. Такая тенденция особенно остро проявилась в двух случаях применения вооруженных сил США без санкции Совета Безопасности ООН — во время бомбардировок Югославии в 1998 году и военной операции в Ираке в 2003 году. Стало ясно, что уже после холодной войны Вашингтон не намерен отказываться от инициативного применения военной силы.

Характерно, что несостоятельными оказались мотивы американских военных действий. В Ираке не было найдено — это было официально признано США — ни ядерного оружия, ни свидетельств его производства. Не обнаружены были и связи иракского режима с «Аль-Каидой». Что касается Югославии, то помню свой телефонный разговор с вице-президентом США А. Гором, который утверждал, что американские бомбардировки этой страны вызваны якобы «трагедией миллионов албанских беженцев, вытесненных из Косово югославской армией». И это при том, что все население косовской части Югославии — не только албанцы, но и сербы — составляло около 2 млн человек.

Бомбардировки были прямым вооруженным вмешательством США во внутренние дела Югославии. В бытность мою министром иностранных дел мы обсуждали проблемы Косово в контактной группе, где никто, в том числе и госсекретарь США Мадлен Олбрайт, не высказывал сомнений по поводу территориальной принадлежности Косово. Мои разногласия с Олбрайт касались только формулировки для записи в документ: она предлагала назвать Косово частью Югославии, а я — частью Сербии.

Соединенные Штаты, особенно при президентстве Буша-младшего, по советам усиливших свое влияние неоконсерваторов приняли на вооружение доктрину унилатерализма. Согласно этой доктрине Вашингтон без решения Совета Безопасности ООН и даже без согласия своих союзников присваивал себе право осуществлять за рубежом военные акции, если (опять-таки на основе своего восприятия) возникает угроза безопасности США. Нет никаких сомнений в том, что эта доктрина в корне нарушала миропорядок, введенный после Второй мировой войны.

Одновременно было много поводов подозревать США в осуществлении «цветных революций» в ряде стран СНГ, в подготовке аналогичного сценария в отношении России. Все это потребовало от России не отказываться от политики ядерного сдерживания даже после окончания холодной войны. Многие эксперты считают взаимное ядерное сдерживание атавизмом, но пока еще нет четкого представления, чем заменить его в сложившихся условиях на глобальном уровне.

Внешняя политика России — признается это Западом или нет — осуществлялась и осуществляется в рамках конкретной реальности, складывающейся в мире. Перед Россией, по сути, стояли три альтернативы. Первая — согласиться с американскими действиями, что было абсолютно неприемлемо, так как, по оценке Москвы, да и многих других сторон, в том числе европейских государств, такие действия не совместимы со стабильностью и безопасностью в мире. Другая альтернатива — это такие формы несогласия с американской политикой, которые могут означать возврат к холодной войне. Россия избрала третий путь: при категорическом неприятии односторонних действий США и НАТО не перечеркивать возможность совместных действий на международной арене против распространения ядерного оружия, а также с целью урегулирования региональных конфликтов.

Известно, что после прихода в Белый дом Барака Обамы было объявлено о перезагрузке отношений США с Россией. Госсекретарь Хилари Клинтон признала существование многополярного мира. Американские неоконсерваторы во многом потеряли свое влияние на администрацию президента Обамы, который практически отказался от доктрины унилатерализма. Хотелось бы ограничиться этой констатацией. Однако стали происходить события, которые внушают тревогу. Имеется в виду реакция США и НАТО на обстановку на Ближнем Востоке, складывающуюся под влиянием так называемой «арабской весны». Примитивны выводы, в том числе и некоторых моих соотечественников, о том, что «арабская весна» — революционная волна, охватившая многие арабские страны, — дело рук США или их союзников по НАТО. Вначале это было внутренним явлением, порожденным выплеснувшейся наружу ненавистью народных масс, особенно молодежи, направленной против авторитарных режимов, при которых расцветали коррупция и бесправие. Однако вскоре проявилось стремление тех, кто не участвовал в организации «арабской весны», воспользоваться случившимся и убрать те арабские режимы, которые мешали или были способны помешать осуществлению их планов на Ближнем Востоке.

Первой мишенью стала Ливия. Когда армейские подразделения, верные Муаммару Каддафи, продвигались к центру оппозиционных сил — Бенгази, Советом Безопасности ООН была принята резолюция о закрытии неба над Ливией, чтобы защитить мирное население. Опасаясь большого кровопролития, Россия и Китай не наложили вето на эту резолюцию, полагая, что речь идет о создании условий, препятствующих задействованию Каддафи своей авиации против отрядов вооруженной оппозиции. Но мандат, который согласно этой резолюции получил Североатлантический альянс, был полностью нарушен. Авиация НАТО наносила удары по наземным силам Каддафи, по его командным пунктам. Попадания были и в невоенные объекты. Росли жертвы среди мирного населения. Фактически начала осуществляться операция по ликвидации существовавшего в Ливии режима, хотя официально, особенно на первых порах, от этого открещивались. Но факт остается фактом.

Прецедент действий НАТО в Ливии очень опасен, особенно с учетом ситуации в Сирии, где не без влияния внешних сил демонстрации против режима Асада переросли в вооруженные действия, означающие настоящую гражданскую войну. Позиция России в отношении Сирии заключается в том, что урегулирование, предполагающее демократические изменения, включая характер будущего режима, должно определяться самими сирийцами. Наученные горьким ливийским опытом Россия и Китай воспротивились принятию Советом Безопасности ООН тех резолюций, которые можно трактовать как одобрение внешнего вооруженного вмешательства в Сирию.

Трехтомное исследование, предлагаемое вниманию читателей, включает в себя прогнозные оценки внешней политики России до 2020 года. Собственно говоря, речь идет о предстоящем восьмилетнем периоде, и такая краткосрочность создает почву для реальности прогноза. Хотел бы обратить внимание особенно на два момента.

Во-первых, следует отметить, что вступление России на путь широкой модернизации экономики и общественной жизни, безусловно, работает на расширение и углубление ее международных связей в условиях всеобщего мира, стабильности и безопасности. Это обусловливает направленность ее внешней политики далеко за пределы восьмилетнего срока.

Во-вторых, заинтересованность России, несомненно, будет проявляться в сохранении и продвижении российско-американских переговоров о сокращении ядерных вооружений, а через некоторое время в подключении к этому процессу Китая, Великобритании и Франции, а также Индии, Пакистана и Израиля. Создание, в конечном счете, безъядерного мира требует усилий мирового сообщества по предотвращению получения Ираном и КНДР ядерного вооружения.

Прогноз внешнеполитического курса России во многом зависит от взаимопонимания с ее партерами, в первую очередь с США, соотношения двух категорий: ценностей и интересов. Такое взаимопонимание имеет прямое отношение к преодолению существующего ныне недоверия между Россией и Соединенными Штатами. Речь идет даже не об идентичном понимании общечеловеческих ценностей, — это существует, — а о способах их достижения. США, можно считать, склоняются к навязыванию демократических ценностей другим странам. Россия считает, что демократизация общественной жизни и государственного устройства различных стран — внутренний эволюционный процесс, учитывающий и исторические, и цивилизационные, и социально-экономические особенности. Жизнь показывает, что сближение позиций России и США по этому вопросу, к сожалению, дело сложное. Оно требует значительного времени. Вместе с тем уже сегодня необходимо взаимодействие двух стран в деле укрепления международной стабильности и безопасности, и в этой области проявляется совпадение их интересов.

Не меньшее значение имеет понимание пределов воздействия процессов глобализации на государственный суверенитет. Действительно, можно наблюдать, как члены интеграционных объединений отказываются от части своего суверенитета, делегируя его на наднациональный уровень. Однако можно ли считать, что государственный суверенитет больше не существует в глобализирующемся мире и это позволяет осуществлять вмешательство во внутренние дела государств? Хорошо помню те полтора года, начиная с 2003 года, когда Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан включил меня в международную группу экспертов (так называемую «группу мудрецов») с целью подготовки доклада об изменениях, которые в новых условиях необходимо внести в деятельность Организации Объединенных Наций. В процессе долгих дискуссий в этой группе мы пришли к выводу, что следует активно вмешиваться, противодействовать таким явлениям, как, например, геноцид на этнической основе, от которого страдают миллионы в различных странах Африки. Однако даже введенный в правовой оборот термин «несостоявшиеся государства» не означает отказа признавать, что без решения Совета Безопасности ООН может быть осуществлено вмешательство во внутренние дела других стран, тем более предприняты с этой целью военные меры.

Правильное понимание соотношения демократии и суверенитета государств — не дань теоретическим построениям, это требование сегодняшней мировой практики и безусловный показатель, который в немалой степени определяет прогноз развития ситуации в мире.

г. Москва, 2012 г.

И. С. Иванов

Будущее — за «умной» внешней политикой

Мы переживаем сложное время в мировой политике — время больших надежд и разочарований, время революционных сдвигов и отчаянных попыток сохранить статус-кво, время исторических свершений и трагических ошибок. Об этом периоде говорить трудно еще и потому, что процесс фундаментальной перестройки международной системы, начавшийся в середине 80-х годов прошлого века, далеко не завершен; мы находимся, по всей видимости, лишь в середине длительного исторического цикла перемен. Многие трансформационные тенденции пока еще набирают силу; результат их воздействия на мировую политику проявится в полной мере только через несколько десятилетий.

Но уже сегодня можно констатировать, что переход оказался не просто длительным, но и весьма болезненным. Причем болезненным для всех — не только для тех, кого считали проигравшими в холодной войне, но и для тех, кто считал себя победителем в этом противостоянии. В значительной мере это было связано с тем, что крах старой системы произошел очень быстро, по историческим меркам — почти мгновенно. Ни у кого не было подходящих «домашних заготовок» и «запасных вариантов», никто не мог похвастаться наличием выверенной долгосрочной стратегии. Всем нам приходилось импровизировать, опираясь не столько на опыт старших коллег и учителей, сколько на собственную интуицию и воображение. Иногда импровизации получались удачными, иногда не очень. Поэтому несправедливо оценивать политиков прошедших двух десятилетий с позиций сегодняшнего дня; порой они просто не могли предвидеть не то что долгосрочных, но даже и ближайших последствий своих решений.

Тем не менее, анализ событий, успехов и просчетов — по возможности объективный и беспристрастный — все же необходим. Хотя бы для того, чтобы увереннее двигаться вперед, не наступая раз за разом на одни и те же грабли. Причем анализировать стоит не только собственные ошибки, но и просчеты и заблуждения других игроков мировой политики. Например, сегодня представляется очевидным, что двадцать лет назад страны Запада и прежде всего Соединенные Штаты, поддались триумфаторским настроениям, оказавшись в плену представлений о «конце истории», «однополярном мире», об универсальности либеральных ценностей. Триумфаторские настроения помешали трезво оценить масштабы нерешенных задач мировой политики, породили иллюзию о том, что стабилизация международной системы произойдет чуть ли не автоматически, без напряженных усилий, масштабных политических и материальных инвестиций, без компромиссов со старыми противниками и новыми оппонентами. За это «триумфаторство» очень скоро пришлось дорого заплатить — и не только целым набором международных кризисов и долгосрочных внешнеполитических проблем, но и упущенными историческими возможностями.

Если говорить о Соединенных Штатах, то на протяжении последнего двадцатилетия эта страна, как минимум, дважды имела реальные шансы стать общепризнанным лидером мирового сообщества и оба раза упустила эту возможность. Первый раз — в 1989–1991 годах, когда распалась мировая коммунистическая система, а вслед за ней — и Советский Союз. Авторитет США в мире был тогда исключительно высок; от американцев ждали новых идей, стратегического видения и долгосрочного лидерства в перестройке мировой системы. Вместо этого Вашингтон продемонстрировал стремление по максимуму воспользоваться благоприятной обстановкой для получения тактических, сиюминутных преимуществ. Иллюзия однополярного мира оказалась слишком соблазнительной, Соединенные Штаты встали на путь навязывания другим странам своих интересов, и благоприятный момент для перестройки мировой политики был упущен.

Еще один исторический шанс появился в 2001 году, когда после террористических актов в Нью-Йорке и Вашингтоне возникла реальная возможность создать широкую коалицию для борьбы с международным терроризмом. Более того, тогда можно было начать серьезное обсуждение реформы международной безопасности в целом, фундаментальных проблем международного права, перестройки системы органов ООН и пр. Уровень симпатии к Соединенным Штатам, солидарности с американцами в тот момент достиг своего пика. И что же? Вашингтон и тут пошел по пути односторонних действий, быстро растеряв кредит доверия, которым можно было бы воспользоваться для осуществления системных сдвигов в мировой политике. Результатом стали тупиковые ситуации в региональных конфликтах, раздувание американского военного бюджета с последующими бюджетными дефицитами и сопутствующими экономическими проблемами, а также взрыв антиамериканских настроений по всему миру. Тактические дипломатические победы быстро сменились стратегическими поражениями.

А что же Россия? Оглядываясь назад, приходится признать, что и нам далеко не всегда удавалось избегать иллюзий и внешнеполитических просчетов. Наверное, главная российская иллюзия 1990-х годов состояла в романтическом представлении о мире после холодной войны. Тогда нам казалось, что место для новой России в новой системе мировой политики уже зарезервировано, что партнеры легко поймут наши текущие сложности и помогут в трудных вопросах. По сути дела, мы надеялись — хотя никто не произносил это вслух — что нашу работу кто-то сделает за нас только потому, что Россия в одностороннем порядке завершила холодную войну и отказалась от значительной части советского наследия. Мы существенно недооценили жесткость, даже жестокость современной политики, и переоценили готовность наших партнеров к стратегическому видению и масштабным решениям. Прозрение наступило далеко не сразу, и оно оказалось весьма болезненным.

Сейчас стало модным критиковать российскую политику 1990-х годов, представляя ее как цепочку односторонних уступок Западу, как время бездумной сдачи международных позиций, немотивированного разрыва отношений с традиционными союзниками и резкого снижения профессионализма российской дипломатии. Подобная огульная критика представляется несправедливой. Конечно, ошибки были, в том числе и очень обидные. Некритическое отношение к Западу тоже имело место — особенно в первой половине десятилетия. Но не будем забывать и о том, в каких условиях формировалась и осуществлялась наша политика 1990-х годов: российская государственность еще только-только складывалась, материальная база внешней политики практически полностью отсутствовала, внутри страны один политический кризис следовал за другим, экономика России находилась в состоянии, близком к свободному падению. Задача выработки и реализации долгосрочной внешнеполитической стратегии в таких условиях была попросту невыполнимой. Подчас наши дипломаты проявляли поистине чудеса изобретательности, решая тактические задачи. В обстановке катастрофического дефицита ресурсов они добивались минимизации тех неизбежных международных издержек, которые сопутствовали фундаментальной внутренней трансформации России.

На Западе много говорят о «путинском развороте» в российской внешней политике, противопоставляя путинский прагматизм романтике предыдущего периода. Однако не следует забывать, что первые годы пребывания В. В. Путина у власти (по крайней мере, 2000–2003 гг.) были отмечены четко выраженной «интеграционистской» линией во внешней политике. Именно тогда предпринимались решительные попытки поднять наши отношения с Европейским союзом на качественно иной уровень, Россия согласилась на американское военное присутствие в Центральной Азии для поддержки антиталибской операции в Афганистане, был учрежден Совет Россия—НАТО, произошел рывок в наших отношениях с Всемирной торговой организацией.

Конечно, и десять лет назад российская внешняя политика оставалась многовекторной. Мы стремились активно развивать отношения и с нашими восточными соседями. Был достигнут впечатляющий прогресс на китайском направлении, оживился диалог с Индией, мы вплотную занялись поиском решения болезненного территориального вопроса с Японией. Иначе и быть не могло — для такой страны, как Россия, просто невозможно представить какое-то одно «эксклюзивное» географическое направление внешней политики: слишком разнообразны наши интересы, слишком велика наша вовлеченность в дела различных регионов мира. И все-таки не будет преувеличением сказать, что в первые годы XXI века для российской внешней политики западное направление было приоритетным. Российское руководство многократно демонстрировало готовность к очень серьезным политическим инвестициям в это направление. Хочу подчеркнуть: Россия не сделала ни одного шага, не приняла ни одного решения, не выступила ни с одной международной инициативой, которые наши западные партнеры могли бы расценить как недружественные или наносящие ущерб их законным интересам.

И что же мы получили в ответ на стремление к стратегическому партнерству с Западом? Расширение НАТО продолжалось вопреки настойчивым российским возражениям и несмотря на очевидную сомнительность стратегии географической экспансии блока с военной точки зрения. Соединенные Штаты в одностороннем порядке вышли из советско-американского Договора о ПРО, тем самым поставив под угрозу складывавшуюся десятилетиями систему стратегического баланса между Москвой и Вашингтоном. Начало военной операции США и их союзников в Ираке в очередной раз поставило под вопрос принцип верховенства международного права в мировой политике. Запад предпринял активные усилия по политическому проникновению на территорию стран СНГ и ослаблению там российских позиций.

Конечно, западные коллеги утверждали тогда и продолжают утверждать теперь, что все эти действия — расширение НАТО, операция в Ираке, выход США из Договора о ПРО, проникновение на постсоветское пространство — «на самом деле» не были направлены против России и не наносили ущерба ее «истинным» интересам. На эту тему можно спорить, но в данном случае важно другое: российская озабоченность, независимо от того, насколько она была обоснованной, неизменно игнорировалась. Нас попросту не хотели слышать, воспринимая «интеграционистский» курс «раннего Путина» как нечто само собой разумеющееся.

Все это не могло не вызывать разочарования. Поэтому «путинский разворот» во внешней политике, кульминацией которого стала известная «мюнхенская речь», был, очевидно, в той или иной мере неизбежным. Значительную часть ответственности за этот поворот несут наши западные партнеры. Сама логика развития в начале века подводила российских политиков к неутешительному выводу о том, что в этом мире уважают исключительно силу, что России никто и ничего не гарантирует и что отстаивать свои интересы нужно жестко и решительно. Этот поворот опирался и на осознание того обстоятельства, что Россия уже прошла точку своей максимальной слабости, что ресурсная база для активной внешней политики год от года укрепляется, а следовательно — Россия может и должна говорить с Западом на языке равного партнера.

Судя по всему, такая заявка России стала неожиданностью для западных партнеров, которые сочли, что нарушаются некие раз и навсегда установленные — пусть формально и нигде не зафиксированные — «правила игры». Нас стали обвинять во всех грехах — от намерения сколотить всемирную коалицию антизападных режимов до стремления воссоздать Советский Союз. Но, с другой стороны, именно тогда к точке зрения Москвы начали прислушиваться, а российскую поддержку перестали воспринимать как нечто само собой разумеющееся.

Наверное, историки еще будут спорить о том, насколько «путинский разворот» повысил или понизил эффективность российской внешней политики. Можно полемизировать по поводу того, был ли он соразмерным сложившейся обстановке или все-таки избыточным и чрезмерным. Однако, вероятно, и горячие сторонники этого «поворота», и его непримиримые критики согласятся в одном: сегодня нам крайне важно не повторять американских ошибок недавнего прошлого. А это значит — не впадать в эйфорию от возросших за последние десятилетия возможностей российской внешней политики, не поддаваться искушениям «односторонности», не злоупотреблять жесткой риторикой и не возлагать все надежды на свои сравнительные преимущества — будь то в военной силе или в энергетических ресурсах.

Американский опыт должен научить и другому: нельзя одновременно претендовать на первенство в мировой политике и придерживаться оппортунистических подходов к конкретным проблемам и ситуациям. Оппортунизм и лидерство несовместимы друг с другом. Оппортунизм — удел слабых стран, пользующихся любой возможностью, чтобы добиться хотя бы маргинальных преимуществ и хоть как-то укрепить свои позиции. На лидерство способны только сильные государства, готовые, если потребуется, жертвовать сиюминутными интересами во имя решения стратегических задач, в том числе и задач системного характера, не укладывающихся в рамки ближайших непосредственных национальных интересов. На протяжении большей части последнего двадцатилетия Россия была вынуждена порой прибегать к оппортунистической политике — на другое в таких случаях просто не было ресурса. Но эти исключения не могут перерастать в правила.

Конечно, мир жестче, циничнее, эгоистичнее, чем нам казалось двадцать лет назад, но такие понятия, как «международное право», «мировое общественное мнение», «политическая репутация», «баланс интересов», — не просто пропагандистские фантики, маскирующие эгоистические интересы ведущих держав. Это реальные и очень важные параметры современной международной жизни. Политика, основанная исключительно на холодном цинизме и национальном эгоизме, часто оказывается далеко не самой эффективной, как демонстрирует тот же американский опыт.

Это тем более важно, потому что за последние двадцать лет мир еще больше сместился в направлении взаимозависимости. Интеграционные процессы в мировой экономике, науке, культуре, в социальном и политическом развитии современного мира ускоряются. Ни одна страна мира — пусть даже самая сильная и самодостаточная — не способна решить все свои проблемы в одиночку. Изоляционизм при всей его внешней привлекательности ведет в тупик, обрекает на стагнацию, отставание и неизбежный упадок. А эффективная включенность в глобальные политические, экономические, технологические, социальные и иные процессы требует исключительно тонкой настройки многочисленных инструментов внешней политики, большинством из которых мы только учимся пользоваться.

Фундаментальный вопрос российской внешней политики следующих двадцати лет состоит в том, научится ли Россия использовать инструменты, которые в политической науке принято обозначать «гибкой» или «мягкой силой» (soft power). Реалистически оценивая динамику мирового развития, мы вынуждены признать, что возможности использования Россией традиционных инструментов внешней политики (таких, как военная или экономическая мощь), скорее всего, будут сокращаться. Не обязательно потому, что страна будет обречена на то, чтобы слабеть; просто многие другие участники мировой политики станут наращивать свой потенциал опережающими темпами — военно-технический, экономический, демографический. В первый раз за несколько столетий континентальное окружение России в Евразии (в первую очередь, Китай и Индия) оказывается более динамичным и более успешным, чем сама Россия. Значит, относительную слабость в материальной базе внешней политики придется компенсировать наращиванием преимуществ в ее «нематериальных» измерениях.

Уместна аналогия с экономикой. Возможности экономического развития России, связанные с использованием ее природных ресурсов, с течением времени будут сокращаться. Отсюда вытекает задача радикальной диверсификации нашей экономической базы — развития экономики знаний, внедрения инновационных технологий, стимулирования малого бизнеса и пр. Не создав новую, «умную» экономику, мы будем с каждым десятилетием и даже с каждым годом терять свои позиции в мире — даже если мировые цены на энергетические и сырьевые ресурсы будут оставаться высокими. Экономика будущего — «умная», а не сырьевая. Точно так же внешняя политика будущего — это «умная» политика, а не политика, основанная на использовании крайне ограниченного набора военных или энергетических инструментов.

Я, разумеется, отнюдь не призываю сдать в утиль Вооруженные силы или отказаться от использования потенциала энергетики в интересах внешней политики. В мире будущего вряд ли кто-то обойдется без энергоносителей или военной силы. Но мы должны отдавать себе отчет в том, что значение этих двух активов в международных отношениях со временем будет снижаться. Вопрос лишь в том, сколь быстрым и плавным окажется это снижение, сколько времени остается в запасе. И для России жизненно важно использовать нынешнюю, относительно благоприятную геополитическую обстановку, чтобы принципиально диверсифицировать набор наших активов за рамками военной силы и энергоресурсов.

Государства, располагающие более значительной и быстро растущей ресурсной базой, могут позволить себе «линейные» и традиционалистские внешнеполитические стратегии. Страны, которые уже вписались в многосторонние интеграционные группировки, способны передать часть бремени по разработке своего внешнеполитического курса наднациональным органам. У России таких возможностей в обозримой перспективе не будет.

На протяжении ближайших лет российская внешняя политика, как и наша экономика, должна стать «умной». Это не означает, конечно, что раньше она была неумной; просто раньше мы использовали (и подчас весьма эффективно!) то, что было под рукой, и то, что мы унаследовали от прошлого, — в частности сохранившийся военно-технический потенциал и имеющиеся энергетические ресурсы. В современном мире этого недостаточно, для того чтобы сохранить международные позиции России, тем более — чтобы укрепить их.

Подчеркну еще раз, переход к «умной» внешней политики не сводится к совершенствованию механизма принятия и осуществления решений. Это тоже важно, в том числе тщательная экспертная проработка наших инициатив, кардинальное повышение уровня межведомственной координации внешней политики, подключение институтов гражданского общества к осуществлению внешнеполитических проектов, использование различных моделей государственно-частных партнерств во внешней политике и т.д. Без этого никакая «умная» политика работать не будет.

Равным образом, содержание «умной» политики не может быть сведено к повышению гибкости внешнеполитического курса и оперативности принятия решений. Конечно, в наше время эти параметры приобретают особое значение, поскольку политикам и дипломатам приходится реагировать на быстро меняющуюся обстановку, учитывать большое количество независимых переменных, и упущенные единожды возможности могут больше не представиться. Цена ошибок и просчетов, пусть даже тактических, цена промедления или бездействия — резко возрастает.

Но все-таки механизм принятия и реализации внешнеполитического курса или степень его гибкости и оперативности — не самое главное. Речь, на мой взгляд, идет о задаче принципиально иного масштаба: мы должны радикально обновить и расширить набор внешнеполитических инструментов, который Россия способна задействовать в международных отношениях. «Умная» внешняя политика предполагает способность политического руководства воспользоваться максимально широким набором активов, которыми располагают данная страна и данное общество. Включая, конечно, и нематериальные активы, которые часто игнорировались или, как минимум, серьезно недооценивались традиционной дипломатией прошлого.

Человеку свойственно бояться того, чего он не понимает и что он не умеет контролировать. Мы пока еще не очень хорошо понимаем и, тем более, не способны контролировать ведущие тенденции мировой политики XXI века — такие как повсеместное распространение новых коммуникационных технологий, резкое увеличение международных миграционных потоков, глобализация образования и науки, беспрецедентный взрыв активности публичной дипломатии, ставшие уже неизбежными климатические сдвиги и многое, многое другое. Пока эти тенденции воспринимаются в России, в первую очередь, как вызов нашей безопасности и нашим интересам, как угрозы, от которых страну нужно защитить тем или иным образом.

Психологически вполне понятно желание многих политиков, чиновников, дипломатов отгородиться от этих новых измерений мировой политики. Новые измерения не укладываются в традиционную логику политической игры, их трудно просчитать, еще труднее — использовать, их последствия не всегда предсказуемы. Но, отгораживаясь от нового, мы отгораживаемся не только от проблем, но и от возможностей. Вполне вероятно — от наиболее перспективных возможностей, которые будут доступны на протяжении ближайших десятилетий. А проблемы все равно никуда не уйдут, сколько бы мы ни пытались отрицать их значимость или существование вообще.

Россия — как и любая другая страна в современном мире — все равно не сможет изолировать себя от происходящих вокруг нее изменений. Только активное участие в нарастающих глобализационных процессах способно в должной мере обеспечить национальные интересы. А «умная» внешняя политика может оказаться решающим козырем, перевешивающим относительный дефицит материальных ресурсов. По той простой причине, что значимость «нематериальных» компонентов будет, по всей видимости, возрастать. Как, кстати сказать, и значимость «нематериальных» измерений в жизни человека вообще.

Для иллюстрации этой тенденции ограничусь одним примером из повседневной жизни. Столь популярные во всем мире коммуникационные устройства — iPad и iPhone — целиком собираются в Китае китайскими компаниями. Но никто, кроме специалистов, не знает названий этих сборочных компаний, равно как и фамилий их менеджеров. Зато все знают калифорнийскую корпорацию Apple и ее — уже, к сожалению, бывшего — лидера Стива Джобса. Потому что именно Стив Джобс и Apple придумали и разработали концепцию электронных коммуникаторов нового поколения, они предложили революционную идею, которая изменила отношение к Интернету у десятков миллионов людей в самых разных странах. И поэтому вполне справедливо, что Apple, а не ее китайские подрядчики, вышла на первое место в мире по уровню капитализации. Идея, а не стандартный материальный ресурс, оказалась определяющим экономическим преимуществом в конкурентной борьбе. Точно так же идея, а не материальный ресурс, станет определяющим политическим преимуществом государства в глобализирующемся мире.

Переход России на уровень «умной» политики откроет новые возможности международного влияния и перспективы интеграции в складывающуюся на наших глазах мировую систему. Но от власти и общества он потребует серьезных усилий — на каждом приоритетном направлении «умной» политики.

Сравним, к примеру, два глобальных рынка — рынок вооружений и рынок образовательных услуг. Экспорт вооружений всегда был инструментом традиционной дипломатии, экспорт образования — относительно новое явление. Два рынка по своим объемам сегодня сопоставимы друг с другом, хотя экспорт образования развивается быстрее, чем экспорт вооружений. На рынке вооружений Россия представлена неплохо, на рынке образования позиции более чем скромные. Стоит ли удивляться такому положению? Наверное, не стоит. Ведь экспорт военной техники для России — общегосударственное дело, на которое работают многочисленные министерства и ведомства, где лоббистами выступают высшие должностные лица, куда идут многомиллиардные субсидии, под которое формируются федеральные целевые программы. Экспорт образования остается задачей (причем задачей, отнюдь не самой приоритетной!) Министерства образования и науки, политические и финансовые ресурсы государства тут почти не задействованы, реальная межведомственная координация практически отсутствует, а отдельные университеты реализуют свои институциональные программы экспорта образовательных услуг, часто конкурируя друг с другом.

С точки зрения «умной» внешней политики такое положение неприемлемо. При всем значении экспорта военной техники, экспорт образовательных услуг будет гораздо более эффективным инструментом. Не говоря уже о том, что этот рынок имеет больше перспектив роста, чем мировой рынок вооружений. А это значит — надо разрабатывать общегосударственную стратегию продвижения российского образования, выделять соответствующие ресурсы, обеспечивать координацию работы министерств и ведомств, высших учебных заведений и частного бизнеса, одним словом — рассматривать экспорт российских образовательных услуг как один из главных приоритетов.

Такой же стратегический подход нужен в других ключевых областях современной мировой политики — от использования Интернета до регулирования международной миграции. Не обязательно во всех этих областях России удастся добиться быстрого успеха: слишком от многих факторов он зависит, и далеко не все из них мы способны контролировать. Но внешнеполитическое наступление необходимо вести максимально широким фронтом, чтобы наше продвижение на одних направлениях политики тянуло за собой и другие.

«Умная» внешняя политика в мире еще только зарождается. Пока не как политическая практика и даже не как целостный проект, а лишь как разрозненный набор инновационных идей, которые рано или поздно преобразуют нынешнюю международную систему.

В данный момент Россия имеет, как минимум, одно тактическое преимущество по сравнению с другими ведущими игроками. Мы находимся в самом начале нового политического цикла, а потому имеем преимущество среднесрочного планирования — как минимум, на шесть лет вперед. Большинство других стран, также задумывающихся об «умной» внешней политике, такой привилегии лишены — их текущие политические циклы короче и близятся к завершению. Так почему бы России не попытаться стать лидером в назревающем интеллектуальном прорыве?

А. В. Торкунов

Миросистема и систематизация рефлексии о мире

Понимание современного мира и своего места в нем крайне важно для нашей страны в силу динамики внутренних общественно-политических перемен, кардинальных сдвигов в окружающем нас евроазиатском пространстве.

Между тем, в российском научном и политическом дискурсе, посвященном осмыслению международного контекста России, в 2000-е годы непропорционально много внимания уделялось борениям вокруг явно пройденных этапов мирового развития. Несмотря на то что буквально ежемесячно появлялись и оставались непроанализированными новые, в том числе опасные экономические, военные и политические аспекты глобализации, часть российского научного сообщества продолжала делать вид, что серьезно спорит по поводу перехода от биполярного к многополярному миру или глобальному демократическому обществу. Кто-то по-прежнему все свои тексты строил или на апологии, или на дежурной критике текстов Ф. Фукуямы и С. Хантингтона.

Потребность в адекватном понимании происходящего заставляет отказываться от красивых, но безнадежно архаичных, аналитически уже мертвых схем прошлого и позапрошлого веков — со всеми их примитивно исчисляемыми «полюсами» и «полярностями», хрестоматийными версиями центросиловых отношений. По сравнению с ними менее шаблонными кажется тезис об «изменчивой геометрии» (variable geometry) современной мироструктуры. Он, по крайней мере, совместим с представлением о различных скоростях развития стран мира, возможности существования различных «специализированных полюсов» влияния на планете.

Представляется, что несколько лет назад мы вступили в новый период международных отношений. Его начало было обозначено несколькими яркими, а отчасти и драматическими штрихами. Штрихами, которые позволяют увидеть контуры будущей картины. Это и приход к власти администрации Обамы, которая оказалась носителем совершенно новой в сравнении с Бушем-старшим внешнеполитической идеологии, и ратификация Лиссабонского договора, придавшая иной правовой статус внешнеполитической активности ЕС, и европейская дискуссия о новой архитектуре безопасности. Однозначно к этому списку можно отнести и внешнеполитическое измерение российской модернизации.

Абсолютно новую главу открывают события на Ближнем Востоке. Мы становимся свидетелями завершения целых эпох международной истории, начало которым было положено еще в 1970-е годы.

Пройдет несколько лет, и недели, месяцы хронологических разрывов между вышеперечисленными событиями спрессуются в единую пограничную линию нового этапа мировой политики. Эта линия будет дополнительно выделена ярким маркером мирового финансового кризиса, который не просто встряхнул национальные экономики, но привел к перестройке системы многостороннего регулирования финансов и мирового хозяйства на глобальном и региональном уровне. В отличие от кризиса 1997–1999 годов нынешний кризис, наверное, впервые после кризисов и рецессий рубежа 1920–1930-х годов развивается через серию разноплановых рецидивов.

Очевидно, что старт нового этапа международных отношений не перечеркнул существенных мегатрендов мировой политики и экономического развития заданных в эпоху смены систем, т.е. на рубеже 1980–1990-х годов, но он скорректировал их соотношение, сравнительную динамику, региональную акцентированность.

Какие-то тенденции становятся фоновыми на общей картине мировой политики, перестают удивлять.

Международная конфликтность, распространение ОМУ, религиозно мотивированный терроризм, как это ни цинично, становятся обыденными, укорененными явлениями для многих регионов.

Парадоксально, но в мире, где скорость перемещения, передачи информации, принятия технологических решений стала кардинально быстрее, чем еще двадцать лет назад, становится привычным состояние долгосрочной нерешенности и нерешаемости угрожающих ситуаций. Будь то в Иране и вокруг него, на Корейском полуострове, в Афгано-Пакистанском узле, у берегов Сомали. Список можно продолжать. Возникает новый феномен — сосуществования с миной, у которой включен часовой механизм.

Возможно, этот феномен — обратная реакция на быстрые, но стратегически провальные действия в Косово, Ираке. Возможно, высокий уровень политической терпимости к потенциальным угрозам — своеобразный способ обеспечения международной стабильности в ситуации недостатка консенсуса и политической воли.

Думается, что сам по себе этот феномен можно считать одним из знаковых, оригинальных, но далеко не позитивных трендов последних лет.

Заторможенность в реагировании на негативные тенденции и вызовы характерна не только для силовой сферы. Нечто похожее мы наблюдаем и в области мировой энергетики в связи с проблемами экологии и климата.

Попытки принципиально нового многостороннего управления мировой энергетикой относительно успешными оказались только в Европейском союзе. Стремление же вывести практики, успешные внутри ЕС, на сопредельные территории потерпело неудачу. Модельный, новаторский по своей сути, но так и не заработавший в реальности механизм экономизации экологических вопросов — Киотский протокол так и не получил своего достойного продолжения.

Снова, как и в ситуации с классическими угрозами и вызовами, мы их осознаем, но ждем некую более удобную ситуацию для их эвентуального разрешения.

Список отложенных, «неотреагированных» проблем можно продолжать бесконечно, в нем еще с 1970-х годов стоят проблемы слаборазвитости, криминализованной миграции, торговли людьми и т.д.

Отложенный характер нашего реагирования ведет к очень печальному и пока слабо осознаваемому явлению — деградации и устареванию международно-правового инструментария.

Действительно, при недостатке политической воли решения не появляются, в правовые документы они не оформляются, а ранее принятые все более устаревают. А где-то просто зияют лакуны. Яркий пример этому — регулирование сферы военной активности в Европе, правовой основой которой является недействующий, адаптированный более десяти лет назад, а разработанный и вовсе более двадцати лет назад — ДОВСЕ.

Другой подобной сферой является проблематика мирного атома, подчеркнем — мирного. Законное получение страной, ранее не «причастной» к атомной энергетике, национального технологического комплекса для создания этой отрасли фактически невозможно в современных условиях. В свою очередь это провоцирует стремление к незаконному пути приобретения атомной энергетики, что в конечном итоге конвертируется в ситуации подобные северокорейской или иранской. Четверть века спустя Чернобыльской трагедии авария на АЭС Фукусимы показала, что «ядерный ренессанс» несет с собой и отложенные когда-то в долгий ящик нерешенные технологические вызовы.

Парадоксальным образом, но в отличие от многих предшествовавших, насыщенных событиями этапов нынешний пока не вызвал сколько-нибудь серьезной концептуализации мировой политики, да и экономики. Наверное, это своеобразная реакция на концептуальную, теоретическую насыщенность внешнеполитических дискуссий 1990-х и начала 2000-х годов. Уже к середине завершающегося десятилетия большинство этих «больших теорий» показали свою операционную непригодность и катастрофическую скорость методологического устаревания.

Именно поэтому, представляется, мы обречены на достаточно долгое существование в рамках верных, но весьма общих констатаций о полицентричности и одновременной иерархичности современного мира.

Концептуализация мировой политики, равно как и обретение самой системой ее завершенных очертаний, будет идти скорее через более четкое оформление «секторальных» явлений — в экономике, финансах, энергетике, военной сфере, сфере мягкой безопасности, равно как и через более жесткое структурирование региональных политико-экономических ареалов.

Усложнившийся мир требует более изощренных вариантов рефлексии. При этом интересно наблюдать за процессом систематизации этой рефлексии. Во второй половине 2000-х годов американский Институт теории и практики международных отношений провел ряд масштабных социологических и статистических исследований, нацеленных на выявление основных тенденций в преподавании международных отношений, научных разработках и их связи с практической политикой. Участники проекта провели опрос почти 2,7 тыс. политологов-международников из 10 западных стран, которые ответили на 90 вопросов о состоянии дисциплины. Результаты проекта получились неожиданными. В 2000-е годы по восприятиям опрошенных международников в рамках реалистской парадигмы создается около 30% литературы, в рамках либерализма — 27%, конструктивизма — 16%, марксизма — 6%, феминизма — 6%, вне парадигм — около 16%. Более того, в соответствии с проведенным анализом, количество статей, написанных в рамках четырех основных парадигм вместе взятых, начиная с 1980 года ни разу не превысило половины от общего количества статей! Одновременно доля статей (без учета монографий), написанных вне рамок парадигм, выросла с 30 до 50%. В настоящее время около трети исследователей-международников считают, что их работы не вписываются в рамки ни одной из существующих парадигм.

Российская школа международных исследований отличается от западных в нескольких ключевых аспектах. Прежде всего, самоидентификация исследователей-международ-ников, работающих в сфере прикладного анализа, проходит не по принадлежности к той или иной парадигме, а скорее по идеологической ориентации. Консервативное крыло представлено российской школой геополитики, более умеренную позицию занимают приверженцы «реальной политики», взгляды которых можно описать как государственно-центристскую парадигму. Либерально настроенные эксперты склонны считать, что Россия должна отойти от мышления категориями времен холодной войны и развивать свои конкурентные преимущества для полноценного включения в процессы глобализации, международного сотрудничества и международного разделения труда. Либеральный «экстремум» российского спектра международников, который скорее смыкается с внесистемной оппозицией внутри страны, нежели ассоциируется с сообществом исследователей, продолжает настаивать на тезисе — «демократии не воюют», а те, кто не является демократией, автоматически попадают в категорию источников нестабильности.

На Западе абсолютное большинство исследователей (более 70%) при ответе на вопрос о своих идеологических предпочтениях считают себя в той или иной степени либералами, лишь около 10% — консерваторами, и порядка 15% придерживаются средней позиции. В России не проводилось специальных исследований на этот счет, но в 2000-е годы можно проследить тенденцию к преобладанию в медийном пространстве скорее консервативно настроенных экспертов, «рациональные либералы» доминируют в академической среде.

Вместе с тем следует понимать, что медийный дискурс часто достаточно сильно расходится с оценками, представленными в научной среде. Непосредственное воздействие исследователей на процесс принятия политических решений может быть осуществлено (и осуществлялось в России в 2000-е годы) тремя способами. Во-первых, при переходе исследователя из академической среды на государственную службу. Во-вторых, в ходе неформального взаимодействия между элитами и экспертным сообществом в ходе различных научно-практических конференций или «на полях» официальных мероприятий. Наконец, внешнеполитический истеблишмент восприимчив к новым идеям в период крупных изменений, кризисов, когда устоявшиеся в рамках ведомств алгоритмы принятия решений не работают или дают сбои.

Попытки классификации направлений, типологии и концептуализации международных исследований в постсоветской России предпринимались неоднократно.

Российские «систематизаторы» зачастую фиксируют исторически сложившееся разделение по дисциплинарному признаку, выделяя историко-регионоведческую и политико-социологическую школы международных исследований, а в другой интерпретации — школы международных отношений и мировой политики. Считается, что отличие историко-регионоведческой школы международных отношений от политико-социологической школы мировой политики состоит в используемом теоретико-методологическом инструментарии. Для школы международных отношений характерны скорее прикладные исследования на основе либо дескриптивно-фактологического подхода, либо системного подхода и теорий среднего уровня. Школа мировой политики ориентируется на более высоком уровне абстракции и занимается развитием и адаптацией к российской реальности западных «больших» теорий.

Вполне возможно, что в 1990-е годы такое деление было оправданным. Сейчас же оно представляется несколько искусственным и не объясняет должным образом современное состояние отечественных подходов к концептуализации мирового развития и внешней политики страны.

В случае если автор-систематизатор принадлежал к западной исследовательской школе, классификация, как правило, строилась вокруг традиционного представления о теоретических школах международных исследований (реализм, либерализм, конструктивизм и т.д.).

При этом в число исследуемых попадали авторы, регулярно публикующие свои исследования на английском языке и выступающие на международных научных конференциях, ежегодных конвентах американской Ассоциации международных исследований и подобных им широкомасштабных форумах.

Фактически за пределами внимания классификаторов в этом случае оставались те теории и концепции, которые рождались вне рамок устоявшихся западных школ — например, в сегменте российского официального внешнеполитического сообщества (Е. М. Примаков, И. С. Иванов, С. В. Лавров) или попросту в режиме внешнеполитической дискуссии в российских средствах массовой информации (С. В. Караганов, Ф. А. Лукьянов, С. В. Кортунов, С. А. Ознобищев). Наверное, на Западе, как нигде, в нашем случае особое значение приобретали публикации, ориентированные на студенческую и преподавательскую аудиторию. Именно в рамках подготовки новых учебников в значительной степени происходила российская концептуализация современных международных отношений. Гораздо большая степень значимости таких публикаций в России объясняется сравнительно небольшим объемом — до десятка — учебников, появившихся в 2000-е годы и претендующих на высокий уровень самостоятельности и концептуализации. Это не сравнимо с объемом англоязычной литературы схожего плана, и, как следствие, удельный вес каждого из таких учебников предельно высок. При этом мы видим, что помимо титульного университета, выпустившего учебник (МГИМО, МГУ, СПбГУ или ВШЭ), его авторами являются представители профильных исследовательских центров Академии наук — ИМЭМО, Института Европы, ИСКРАН, Института Дальнего Востока, Института востоковедения и других. Два «залпа» университетских учебников — в 1999–2001 годах и в 2009–2011 годах — выявили лидеров академической концептуализации современных международных отношений и внешней политики России. Эта плеяда в основном принадлежит к среднему поколению ученых, сложившихся в среде еще АН СССР и связавших два десятилетия назад свою карьеру (полностью или частично) с ведущими вузами, другая часть этой плеяды всегда работала или в ведомственных вузах МИД, или в центральном аппарате внешнеполитического ведомства, или во внешнеполитических подразделениях высших властных структур. Среди авторов, главных редакторов, руководителей исследовательских коллективов, внесших свой вклад в концептуализацию внешней политики страны и окружающего ее мира, можно назвать В. Г. Барановского, А. Д. Богатурова, А. А. Кокошина, С. В. Кортунова, Н. А. Косолапова, В. Б. Кувалдина, В. М. Кулагина, М. М. Лебедеву, А. В. Торкунова, М. А. Хрусталева. Если большинство из вышеназванных ученых осмысливали международную среду с точки зрения традиционного для отечественной школы мирсистемного подхода или работали в привычном для многих западных школ контексте анализа мировой политики, то на стыке философии политики, сравнительной политологии с анализом структурных проблем международных отношений возникают прецеденты более высокого (с точки зрения теоретического обобщения) уровня работы. Среди наиболее известных авторов, формировавших понимание международной среды через категории общественно-политического транзита, социологии, социальной антропологии, общей теории систем, можно отметить А. Ю. Мельвиля, Т. А. Алексееву, Э. Я. Баталова, П. А. Цыганкова, А. И. Неклессу.

Появление в 1990-е годы целой плеяды ярких, как правило, на тот момент молодых исследователей в регионах, да и собственно региональных центров, работающих с международной тематикой, не преодолело доминирования столичных исследовательских структур в проблемном поле мировой политики и мировой экономики. Возможно, такое положение вещей можно критиковать, а можно принять как факт, объясняемый высокой степенью концентрации в международных исследованиях. Последнее приводит к внутрироссийской научной миграции, аккумуляции специалистов по общей проблематике и широким региональным полям (Европа, АТР, постсоветская Евразия, американские исследования) в столичных центрах и наличию устойчивых связей между ведущими московскими институтами и коллегами из провинции. В результате формируются относительно устойчивые, но распространенные в географическом плане научные конгломераты. Университетская наука из Томска, Иркутска, Волгограда, Екатеринбурга, Краснодара, Ростова-на-Дону, Калининграда, Владивостока стала составным элементом общероссийского международно-политического дискурса.

Осмысление общих проблем международных отношений, системы и структуры современного мира в прошедшем десятилетии шло по нескольким направлениям. Некоторые напрямую ставили вопросы об элементах и соотношении их в новой системе постбиполярного мира, кто-то выходил на эти вопросы через анализ глобальных проблем или широких пространственных ареалов, а зачастую и через анализ политики России на конкретных стратегических направлениях. В отечественной школе международных исследований сложилась закономерность, когда изучение важнейшего контрагента — США подталкивало к осмыслению мира в целом. Американское направление и в 2000-е годы, в рамках традиционных споров с вашингтонскими теоретиками, и в рамках дискуссии о конкретных внешнеполитических шагах Белого дома привело к формированию пула исследователей, внесших кардинальный вклад в понимание системы и структуры современных международных отношений. В него, несомненно, входят С. М. Рогов, В. А. Кременюк, А. В. Кортунов, С. В. Караганов, Т. А. Шаклеина, В. И. Батюк, а также ушедшие от нас А. И. Уткин и Ю. П. Давыдов.

На не менее яркие обобщения наталкивала исследователей и восточная проблематика. Работы М. Л. Титаренко, А. М. Васильева, В. В. Наумкина, А. Н. Панова, Г. И. Мирского, А. Д. Воскресенского через систематизацию явлений регионального уровня выводят нас на понимание глобальных процессов.

Традиционно вопросы стратегической безопасности выводят на осмысление общей картины мировой политики. Именно такую эволюцию прошли исследования А. А. Кокошина, А. А. Коновалова, А. Г. Арбатова, В. М. Кулагина, А. В. Фененко.

Несмотря на то что методология экономической науки так и не была напрямую использована для концептуализации международных отношений, работы экономистов позволили заполнить тот вакуум, который образовался между традиционными теоретическими концепциями международных отношений и теми изменениями на международной арене, с которыми мир столкнулся в 2000-е годы. Огромную роль в экономизации современных концепций мировой системы сыграл задел, созданный в ИМЭМО РАН еще в советский период. Именно через понимание экономических факторов мировой и внешнеполитической среды интерпретируют международные отношения академики Н. А. Симония, А. А. Дынкин.

Традиционно, как минимум начиная с Г. И. Морозова, в российской науке о международных отношениях при рассмотрении механизмов глобального регулирования значительное место занимает правовая школа. Правовое измерение современного мира, проблем суверенитета, глобальной среды и мировой экономики представлено в работах Ю. М. Колосова, А. Е. Кутейникова, М. Л. Энтина, А. Н. Вылегжанина. Во всех современных российских учебниках хрестоматийными стали главы, посвященные правовой оболочке мировой политики, таким ее важнейшим составным частям, как система ООН или международный режим прав человека.

А. Г. Арбатов

Россия в контексте современных проблем безопасности

Наряду с множеством частных определений понятия «международной безопасности», общепринятой официальной международно-правовой трактовки этого фундаментального положения не существует. Вместе с тем есть определения понятия «национальной безопасности»1. Исходя из этой логики, можно сформулировать общий смысл термина «международной безопасности», например, следующим образом: «Состояние международных отношений, обеспечивающее защищенность государств и легитимных международных организаций и негосударственных субъектов отношений от внешних и трансграничных угроз, позволяющее обеспечить суверенитет, территориальную целостность, устойчивое развитие и взаимовыгодное сотрудничество государств, эффективное функционирование международных организаций и негосударственных субъектов, а также справедливое мирное урегулирование их конфликтов и согласование экономических, политических, военных и иных интересов».

Такая формулировка, конечно, имеет достаточно общий характер и допускает различающиеся толкования. Но она вполне может служить системой координат для рассмотрения состояния и перспектив международной безопасности и положения России в этой системе.

1. Международные конфликты

Нынешняя система международных отношений характеризуется тенденцией к глобализации, она все более полицентрична и взаимозависима на глобальном и региональном уровнях, а отношения ведущих государств состоят из сложного и переменного сочетания сотрудничества и соперничества.

Вероятность вооруженных конфликтов и войн между великими державами и их военно-политическими союзами сейчас мала как никогда ранее. Углубляющаяся в процессе глобализации взаимозависимость ведущих субъектов мировой политики сделает ущерб в таком конфликте несоизмеримым с любыми экономическими, политическими и иными выигрышами, на которые они могли бы рассчитывать, применяя друг против друга военную силу (и тем более ядерное оружие).

Вместе с тем между ними продолжается соперничество с использованием косвенных средств и локальных конфликтов за экономическое, политическое и военное влияние на постсоветском пространстве, в ряде регионов (особенно богатых сырьем) Азии, Африки и Латинской Америки.

Также имеют место попытки получения военных преимуществ для оказания политико-психологического давления на другие государства.

Общие угрозы и интересы обусловливают императив сотрудничества великих держав в сфере международной безопасности. Однако их способность эффективно взаимодействовать далеко не гарантирована и зависит от интеллектуального уровня государственных руководителей, эффективности их контроля над бюрократией и способности противостоять внутренней оппозиции националистов. Новая холодная война в условиях полицентричного и взаимозависимого мира едва ли возможна, но срыв сотрудничества вполне вообразим и, как результат, неспособность противостоять новым вызовам и угрозам, нарастающему хаосу в мировой экономике и политике.

Относительно более вероятны конфликты между крупными региональными державами: Индией и Пакистаном, Израилем (вместе или без США) и Ираном, Северной и Южной Кореей. Опасность всех трех конфликтов усугубляется вероятностью их эскалации вплоть до применения ядерного оружия.

Однако главная угроза международной стабильности будет проистекать из всплесков насилия трансграничного или смешанного характера2. Речь идет о внутренних конфликтах этнической, религиозной или политической природы в нестабильных странах, в которые будут вмешиваться другие государства и их союзы. При этом целью вмешательства будет как поддержка повстанцев против центрального правительства (Ливия), так и помощь центральному правительству в подавлении вооруженной оппозиции (Ирак, Афганистан, Саудовская Аравия, Бахрейн). Нередко за спиной локальных конфликтующих сторон стоят большие державы, соперничающие за экономическое и политическое влияние, получающие доход от поставок вооружений и боевой техники. За последнее десятилетие (2000–2009 гг.) только 3 из 30 крупных вооруженных конфликтов были межгосударственными3 — между Индией и Пакистаном, Эфиопией и Эритреей и вооруженная интервенция США в Ираке в 2003 году.

Отличительной чертой современной системы международной безопасности является растущая роль ООН и ее Совета Безопасности, прежде всего в многосторонних миротворческих операциях. В годы холодной войны за первые сорок лет ООН ее Совет Безопасности принял решения о развертывании всего 13 таких операций. По мере прекращения холодной войны, с 1988 по 1992 год, Советом Безопасности ООН были развернуты 12 новых операций, а до конца десятилетия — еще 27 операций ООН по поддержанию мира (главным образом в Африке и в Европе), а после 2000 года — дополнительно 13 операций. С учетом региональных организаций в общей сложности было развернуто 54 таких операций, а вместе с политическими миссиями ООН — 604.

В последние два десятилетия военная сила все чаще применяется для прекращения вооруженного противоборства в отсутствие согласия сторон и с целью принуждения к миру или военного поражения одной из них. В докладе специальной группы ООН от 2000 года5 (известном как «доклад Брахими» — по имени главы группы, заместителя генерального секретаря ООН) обоснована возможность принуждения к миру (в отличие от поддержания мира) с применением военной силы и без согласия сторон конфликта, если это предусмотрено решением Совета Безопасности ООН.

Тем не менее, легитимность форм и поводов для принуждения сторон конфликта к миру остается одним из острейших вопросов международной безопасности, порождающим серьезные противоречия между государствами, включая великие державы. Это обусловлено тем, что они подчас покровительствуют разным сторонам внутренних и смешанных конфликтов и связывают с ними свои экономические и политические интересы. Поэтому принятие санкций Советом Безопасности ООН затягивается или вовсе блокируется, в то время как масштабы насилия быстро растут.

Отсюда периодические акции военного вмешательства без санкций СБ ООН или при их весьма вольной интерпретации. Так было в 1999 году в ходе военной операции НАТО против Югославии и в Косово, в 2003 году с вторжением США и их союзников в Ирак, в 2008 году при вмешательстве России в вооруженный конфликт вокруг Южной Осетии и Абхазии, в 2011 году в Ливии.

После окончания холодной войны, на протяжении 90-х годов российские военные направлялись в миссии и операции ООН в Ираке, Кувейте, Камбодже, Западной Сахаре, Хорватии, Боснии, Македонии, Боснии-Герцеговине, Косово, Анголе, Мозамбике, Руанде, Египте, Конго, Сьерра-Леоне. Однако после 2000 года участие России в международной миротворческой деятельности стало существенно сокращаться. По численности персонала в международных миротворческих операциях ООН Россия занимает сегодня 48-е место в мире (в 1990 г. СССР был на 18-м месте, Россия в 1995 г. — на 4-м, а в 2000 г. — на 20-м6).

В известной степени это явилось ответом на проявления неконструктивного курса США и их союзников (расширение НАТО, военные акции против Югославии и Ирака, поддержка «бархатных» революций в Грузии, Украине и Киргизии, превышение мандата ООН на вмешательство в Ливии). Тем не менее, несоответствие статуса и международной роли, на которые претендует Россия, и степени ее участия в миротворческой деятельности ООН существенно ослабляет позиции державы как мирового центра силы и ведущего субъекта управления процессами международной безопасности. Москва должна взять курс на расширение участия в миротворчестве и с опорой на это настойчиво формировать глобальные и региональные механизмы беспристрастного и эффективного проведения таких операций.

Указанные задачи и функции обретают кардинальную важность в условиях распространения ядерного оружия и других видов ОМУ, ракет и ракетной техники, критических материалов и технологий.

2. Ядерное и ракетное нераспространение

Практически все государства признают, что распространение ядерного оружия, критических материалов и технологий, растущая опасность доступа к ним экстремистских организаций превратились в серьезнейшие новые угрозы международной безопасности XXI века. Однако приоритетность этих угроз в восприятии разных держав не равнозначна. США ставят их на первое место. Россия ставит на первый план глобализацию операций и расширение военной инфраструктуры и контингентов НАТО вблизи российских границ, создание систем стратегической противоракетной обороны, милитаризацию космического пространства, развертывание стратегических неядерных систем высокоточного оружия. А распространение ядерного оружия и терроризм, с точки зрения Москвы, стоят намного ниже в списке военных опасностей7.

Указанная асимметрия в восприятии безопасности во многом проистекает из исторической специфики условий и последствий окончания холодной войны. Но она ощутимо затрудняет сегодня сотрудничество великих держав в борьбе с новыми угрозами. Одновременно это обусловливает теснейшую взаимосвязь мер нераспространения и ограничения и сокращения вооружений и вооруженных сил ведущих государств.

В обозримый период прогнозируется значительный абсолютный рост атомной энергетики8, который имеет самое непосредственное отношение к вероятности распространения ядерного оружия (ЯО). Всего в мире (по данным на апрель 2011 г.) эксплуатируется 440 энергетических реакторов, строятся — 61, запланировано — 158, предложены проекты — 3269.

К новым угрозам, сопряженным с атомной энергетикой, относится стирание грани между «военным» и «мирным атомом», прежде всего через технологии ядерного топливного цикла10. Расширение круга государств — обладателей атомными технологиями двойного назначения и запасами ядерных материалов создает в обозримой перспективе новый тип «виртуального распространения» по иранской модели. А именно: формально оставаясь в ДНЯО и под контролем МАГАТЭ, страны могут встать на «ядерный порог», т.е. иметь и материалы, и технологии для быстрого (несколько месяцев) перехода к обладанию ядерным оружием.

Еще большая угроза связана с приобретением ядерных материалов террористическими организациями (например, «Аль-Каидой»), которые могут их использовать в актах «катастрофического терроризма».

Из всех крупнейших держав Россия, в свете ее геополитического положения, новых границ и внутренней ситуации, подвергается наибольшей угрозе ядерного удара в случае распространения ЯО в странах Евразии, как и наибольшей опасности атомного терроризма. Поэтому Россия должна стать лидером в ужесточении режимов ядерного и ракетного нераспространения, поставить эти задачи на более приоритетное место в своей стратегии безопасности. Дополнительно к Многостороннему центру обогащения урана (МЦОУ) в Ангарске и созданию банка атомного топлива, а также ряду общих документов ООН Москва может выдвинуть согласованные с другими великими державами меры универсализации Дополнительного протокола к гарантиям МАГАТЭ (от 1997 г.) и их дальнейшему развитию, жесткой регламентации права выхода стран из ДНЯО (статья X), ужесточения атомного экспортного контроля в рамках Группы ядерных поставщиков (ГЯП), расширения полномочий Совета Безопасности ООН в пресечении ядерного распространения.

Чтобы это стало возможным, необходимым условием является продвижение в ядерном разоружении (согласно статье VI ДНЯО) и в связанных с ним сферах сокращения и ограничения вооружений.

3. Ограничение и сокращение вооружений

Военная сила на обозримый период останется инструментом политики, но в условиях растущей глобализации и взаимозависимости стран ее роль будет относительно уменьшаться по сравнению со значением других «активов» государств — так называемой «мягкой силы». (К ним относятся экономическая и финансовая мощь, инновационная деятельность, энергосбережение и сохранение экологической среды, уровень информационных технологий, вес в международных экономических, финансовых и политических организациях и институтах.) После 2000 года опыт операций США и их союзников в Ираке, Афганистане, Ливии еще раз продемонстрировал ограниченность возможностей и противоречивые последствия применения великими державами военной силы даже против относительно слабых государств.

Ядерное оружие (ЯО) за прошедшие два десятилетия после окончания холодной войны в количественном отношении сократилось практически на порядок — как в рамках договоров между державами, так и за счет их односторонних мер. Однако число стран — обладательниц ЯО увеличилось с 7 до 9 (в дополнение к «ядерной пятерке» и Израилю ядерное оружие создали Индия, Пакистан и КНДР, а ЮАР отказалась от него). Таким образом, при глубоком общем сокращении мировых ядерных арсеналов имеет место процесс перераспределения военного и мирного «ядерного фактора» с центрального и глобального на региональный уровень отношений между третьими странами и между ними и великими державами.

В период холодной войны главным способом предотвращения ядерной катастрофы было ядерное разоружение (СССР и США), а нераспространение играло подчиненную роль. Теперь они поменялись местами — основным направлением становится ядерное и ракетное нераспространение, а разоружение все больше выполняет для него роль вспомогательного стимула и условия сотрудничества великих держав.

Стратегические наступательные вооружения. Новый Договор по СНВ между Россией и США, подписанный в апреле 2010 года в Праге, возобновил прерванный на десятилетие процесс договорно-правового взаимодействия двух ядерных сверхдержав в сокращении и ограничении вооружений. Благодаря этому относительно успешно в том же году прошла Обзорная конференция по рассмотрению ДНЯО в 2010 году.

Объективно Россия и США должны быть заинтересованы в дальнейшем взаимном понижении потолков СНВ. Этого требуют необходимость укрепления режима ядерного нераспространения, включения третьих ядерных государств в процесс разоружения, экономии средств России и США на обновление стратегических арсеналов в 2020–2040 годах.

Однако в государственных структурах и политических элитах двух держав эти идеи пока не обрели широкой опоры. После 2010 года главным камнем преткновения стал вопрос сотрудничества России и США (НАТО) в создании ПРО в Европе для защиты от ракетной угрозы третьих стран (прежде всего Ирана).

Противоракетная оборона. Системы ПРО развертываются в настоящее время и Соединенными Штатами, и Россией. Последняя придает системам ПРО приоритетное значение в рамках программы строительства Воздушно-космической обороны (ВКО), что отражено в Государственной программе вооружения до 2020 года.

Тем не менее, в сфере технологий ПРО ведущее место на длительную перспективу принадлежит США. В России опасаются, что на определенном этапе ПРО в Европе обретет потенциал перехвата российских стратегических ракет и нарушит стратегическую стабильность (взаимного сдерживания).

Выход из нынешней политико-дипломатической стагнации требует существенной корректировки позиций и планов как США (НАТО), так и России в пользу сотрудничества в развитии системы ПРО. Это относится и к намеченной программе поэтапного строительства ПРО НАТО, и к российской программе ВКО. Одновременно озабоченность России по поводу средств «воздушно-космического нападения» (СВКН) США должна быть снята в контексте следующего Договора СНВ, что является еще одним доводом в пользу продолжения переговоров.

Космические вооружения11. В последнее время тема космических вооружений вновь оказалась в центре внимания политиков и экспертов в связи с американскими проектами ракетно-планирующих (частично-орбитальных) систем в рамках концепции «Быстрого глобального удара» (БГУ) и обеспокоенностью по этому поводу России, Китая и других стран. В России угроза «воздушно-космического нападения» считается вполне серьезной, и против нее направлена приоритетная российская программа ВКО. В то же время ни одно государство в ближайшем будущем не будет иметь на вооружении ударные средства космического (орбитального) базирования. Ограничение ракетно-планирующих систем может стать одной из тем следующего этапа переговоров по СНВ и является еще одним доводом в их пользу.

Обычные вооруженные силы12. Процесс сокращения ядерного оружия, особенно оперативно-тактического назначения, неизбежно упирается в проблему ограничения и сокращения обычных вооруженных сил и вооружений. Для ряда ядерных и «пороговых» государств (Россия, Пакистан, Израиль, КНДР, Иран) ядерное оружие может рассматриваться как «универсальный уравнитель» превосходства вероятных противников по обычным вооружениям и вооруженным силам общего назначения (СОН).

В настоящее время есть два больших договора по СОН. Это Договор об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ от 1990 г. и Адаптированный ДОВСЕ — АДОВСЕ от 1999 г.) и Договор об ограничении вооруженных сил и вооружений в зоне советско-китайской границы (от 1990 г.), который стал многосторонним после распада СССР (КНР, Россия, Казахстан, Киргизия, Таджикистан) и послужил основой для образования Шанхайской организации сотрудничества (ШОС). Также есть Договор открытого неба (1992 г.) для Евроатлантического пространства, позволяющий контролировать с воздуха деятельность вооруженных сил стран-участниц.

Россия (а также Украина, Беларусь и Казахстан) ратифицировали АДОВСЕ, однако страны НАТО не последовали этому примеру, связав ратификацию с выводом российских вооружений и боеприпасов с территории Грузии и самопровозглашенной Приднестровской Молдавской Республики. В итоге Россия в 2007 году объявила мораторий на соблюдение Договора, который «заморозил» весь режим и процесс по настоящее время. Тупик был закреплен кавказским конфликтом 2008 года.

Удовлетворяющего все стороны решения проблемы в ближайшее время не просматривается именно в силу политических, а не военных факторов. Но в перспективе всеобщая ратификация Адаптированного ДОВСЕ, даже с региональными «изъятиями» и рядом поправок, была бы огромным прорывом в укреплении европейской безопасности. Если Россия всерьез обеспокоена военными последствиями расширения НАТО, то АДОВСЕ эффективно решает эту проблему. Важнейшим дополнительным стимулом достижения соглашения может стать начало диалога по ограничению нестратегического ядерного оружия, в котором заинтересованы страны НАТО, — но на условиях, обоснованных по существу и приемлемых для РФ.

Роль ООН13. За последние пятьдесят лет сформирована обширная система ограничения вооружений, включающая в себя в совокупности до 60 международно-правовых актов (договоров, конвенций, протоколов)14. К ним примыкает ряд региональных режимов контроля над вооружениями — зон, свободных от ядерного оружия. Логика международного развития требует более основательного вовлечения Совета Безопасности ООН в работу по пресечению распространения ЯО, включая процедуры приведения в действие ст. 42 Устава ООН, для чего необходимо налаживание более тесного взаимодействия постоянных членов Совета Безопасности ООН.

В сфере проведения принудительных операций целесообразна заблаговременная разработка принципов и планов проведения коллективных действий на базе мандата Совета Безопасности ООН, например, в рамках Военно-штабного комитета Совета Безопасности ООН (ВШК)15.

России следует противодействовать попыткам передачи прерогатив СБ ООН (координирующих, миротворческих, силовых) к механизмам вне системы ООН (НАТО, временными «коалициями желающих»). Вместо этого нужно всемерно наращивать потенциал СБ ООН и Организации в целом (в том числе через разумные и продуманные реформы), укреплять единство его постоянных членов, с тем чтобы ООН могла более эффективно справляться с новыми угрозами безопасности.

Контроль оборота оружия16. В годы холодной войны поставки вооружений и военной техники (ВиВТ) великими державами диктовались мотивами глобального геополитического и идеологического соперничества. В последние два десятилетия военно-техническое сотрудничество (ВТС), т.е. торговля оружием превратилась в крупную сферу коммерческой деятельности и избавления от избыточных арсеналов вооружений. Однако эта деятельность увеличивает масштабы жертв и разрушений в конфликтных районах мира, вызывает напряженность между импортерами и поставщиками и потому настоятельно требует международного регулирования.

В начале прошедшего десятилетия была разработана концепция Международного договора о торговле оружием (МДТО), который должен быть юридически обязательным. Сегодня в список сторонников МДТО, помимо США и стран Евросоюза, вошли почти вcе страны Африки, Латинской Америки и Азиатско-Тихоокеанского региона (АТР), кроме воздержавшегося Китая и не голосовавших Вьетнама и КНДР. Россия пока воздерживается от поддержки МДТО, опасаясь его влияния на свой военный экспорт.

Тем не менее, России следовало бы занять более активную позицию в пользу разработки МДТО. В проекте договора нет ничего, что могло бы негативным образом отразиться на существующей российской политике военного экспорта, а ряд положений российской системы ВТС мог бы улучшить проект МДТО.

Перед Россией сейчас стоит задача увязать стратегические цели ВТС с программой реформирования ОПК, военного строительства и военной реформы в целом. Участие в разработке МТДО могло бы способствовать интеграции России в крупные оборонные структуры высокоразвитых стран Запада, закупкам современных вооружений западного производства, инновационному развитию ОПК и его интеграции с гражданской экономикой страны.

***

Исходя из вышеизложенных положений, общую схему стратегии укрепления международной безопасности на обозримый период можно представить следующим образом.

Первое направление: сотрудничество великих держав и всех ответственных государств в предотвращении и урегулировании локальных и региональных конфликтов через миротворчество, принуждение к миру и миростроительство — в рамках существующих правовых норм и институтов. Наряду с этим — совместная борьба непосредственно с международным терроризмом, религиозным и этническим экстремизмом, наркобизнесом и другими видами трансграничной преступности. Прекращение произвола больших держав в применении силы и в то же время — существенное повышение эффективности легитимных международных норм и институтов для проведения таких операций, когда они действительно необходимы.

Второе: взаимодействие в пресечении распространения ядерного оружия и других видов ОМУ и его носителей, опасных технологий и материалов. Укрепление норм и институтов ДНЯО, режимов экспортного контроля, ужесточение санкций к их нарушителям. Создание экономических и политических стимулов для отказа государств от ЯО и критических технологий и материалов, предотвращение доступа к ним экстремистов. Регламентация мирового оборота вооружений и военной техники.

Третье: в целях продвижения на первом и втором направлениях — интенсификация переговоров по ограничению и сокращению ядерных вооружений и стратегических средств в неядерном оснащении, придание этому процессу многостороннего формата, контролируемое уничтожение других видов ОМУ, сотрудничество великих держав в создании систем ПРО. Восстановление и развитие соглашений по ограничению обычных вооруженных сил и вооружений, мерам доверия, предотвращение гонки космических вооружений и создания оружия на новых физических принципах.

Четвертое: в сочетании с представленной выше обширной и взаимосвязанной системой взаимодействия государств в поддержании мира — объединение усилий для решения проблем финансово-экономического миропорядка, климата, окружающей среды, дефицита энергоресурсов, продовольствия и пресной воды, демографических потоков и кризисов.

Примечания

1 Одно из них дается, например, в принятой в 2009 году Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года: «Состояние защищенности личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз, которое позволяет обеспечить конституционные права, свободы, достойные качество и уровень жизни граждан, суверенитет, территориальную целостность и устойчивое развитие Российской Федерации...» Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года // Совет Безопасности Российской Федерации (http://www.scrf.gov.ru/documents/99.html).

2 В анализе международных конфликтов и миротворческих операций автор опирался на исследования и публикации А. В. Загорского.

3 SIPRI Yearbook 2010: Armaments, Disarmament and International Security. Summary / Stockholm International Peace Research Institute. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 4–5.

4 United Nations Peacekeeping Operations Background Note: 31 December 2008. P. 1; Multilateral Peace Operations: Europe, 2008. SIPRI Fact Sheet. July 2009. P. 1.

5 Доклад Группы по операциям Организации Объединенных Наций в пользу мира. Документ ООН А/55/305, S/2000/809.

6 Summary of United Nations Peacekeeping forces by country / Ranking of Military and Police Contributions to UN Operations, 1990 — March 2011 (http://www.un.org/en/peacekeeping/contributors/documents/Yearly06.pdf).

7 Военная доктрина Российской Федерации. 5 февраля 2010 г. (http://news.kremlin.ru/ref_notes/461).

8 World Energy Outlook: Основные положения: Russian Translation. Paris: Intern. Energy Agency, 2009.

9 http://www.world-nuclear.org/info/reactors.html

10 Le Monde diplomatique: Атлас 2010 / Пер. с франц. Ю. Гусевой, А. Зайцевой. М.: Центр исслед. постиндустр. о-ва, 2010. С. 100—101.

11 В рассмотрении этой темы автор использовал исследования В. З. Дворкина.

12 Эти проблемы рассмотрены в трудах С. К. Ознобищева.

13 Роль ООН в сфере разоружения и нераспространения всесторонне исследована А.Н. Калядиным.

14 Это, прежде всего, глобальные конвенции о полном запрещении двух видов оружия массового уничтожения (ОМУ) — биологического (КБТО) и химического (КЗХО) и ряд многосторонних договоров по ядерному и другим видам оружия.

15 По Уставу ООН Военно-Штабной комитет дает советы и оказывает помощь Совету Безопасности ООН, в том числе в отношении всех вопросов, относящихся к регулированию вооружений и к возможному разоружению.

16 Эта тема обстоятельно исследована в трудах Н. И. Калининой.

А. А. Дынкин

Россия в полицентричном мире

В течение последних двадцати лет происходят глубокие изменения мирового развития в направлении движения от однополярной модели мира к полицентричному мироустройству. Современная эпоха существенно отличается не только от однополярной и биполярной систем международных отношений, но и от многополярности, которая существовала до середины ХХ века. Она обладает несколькими характерными чертами.

Во-первых, среди ведущих центров мира представлены не только западная, но и другие цивилизации. В отличие от прежних времен нынешняя модель имеет мультицивилизационную основу.

Во-вторых, полицентричность складывается в условиях нового этапа глобализации, в котором участвуют не только государства, но и многочисленные межгосударственные образования, негосударственные акторы, включая транснациональные корпорации, неправительственные организации и т.д.

В-третьих, в формирующейся полицентричной системе пока не выработаны общие «правила игры», нормы и институты, которые могли бы эффективно регулировать взаимодействие акторов — как сотрудничество, так и соперничество.

В-четвертых, различия в параметрах мощи различных центров силы нивелируются ядерным оружием. В настоящее время почти все, а в будущем скорее всего все центры силы будут обладать ядерным оружием как средством сдерживания.

Современный глобализованный мир является сложноструктурированным и иерархичным. Он эволюционирует к состоянию, где будут, по-видимому, первые среди равных, равные, второстепенные и маргинальные центры влияния. В эту структуру уже вмонтированы традиционные, сложившиеся после Второй мировой войны институты глобального и регионального управления: ООН, МВФ, МОТ, ГАТТ-ВТО, НАТО, ОЭСР, ЕС и др. Позднее возникли новые организации и объединения: «Большая восьмерка», «Двадцатка», СНГ, ШОС, ОДКБ, АТЭС, АСЕАН и др. Это, однако, не означает, что расширение и усиление структур межгосударственного регулирования приведет в ближайшее десятилетие к созданию целостной системы глобального управления.

Позиции России в мире в целом сейчас стабильны и по ряду направлений прочны. Геополитические потрясения 1990-х годов опрокинули двухполюсный мир, но Россия сумела избежать превращения в категорию второразрядных субъектов международных отношений. Ей удалось сохранить свое влияние в ряде важнейших международных структур, прежде всего в Совете Безопасности ООН, а также участвовать в создании целого ряда новых международных организаций.

Как следует из доктринальных внешнеполитических документов РФ (Концепция внешней политики, Стратегия национальной безопасности до 2020 г. и др.), Россия предполагает оставаться одним из центров формирующегося полицентричного мирового порядка. Чтобы добиться успеха, необходимо укреплять собственные преимущества, взаимодействуя и конкурируя с широким кругом партнеров по всем важным проблемам глобального развития. Глобальная проблематика требует пока не столько урегулирования споров и минимизации разногласий, сколько определения программы совместных действий и максимизации взаимного выигрыша. В полицентричном мире с его ситуативностью и даже условностью ряда военно-политических альянсов развитие возможностей, связанных с использованием разнообразных факторов «мягкой силы», способно компенсировать экономические, инфраструктурные и другие временные ограничения.

Экономика. Глобализация и движение к полицентричному миру предопределяют инновационный характер развития экономики всех стран, стремящихся победить или не отстать в гонке лидеров. Инновации затрагивают как сферы производства и сбыта, образа жизни и потребления, так и крупномасштабные социальные и политические процессы, определяющие современное качество жизни личности и общества, а также возможности и потенциал дальнейшего развития.

Развитие новых технологий и инноваций обеспечивают рост совокупной производительности труда и повышение качества жизни для все более широкого круга потребителей. Глобализация создает новые рыночные возможности для реализации научно-технического потенциала, а совершенствование механизмов регулирования торговли товарами, услугами и интеллектуальной собственностью стимулирует инновационное развитие во все большем числе стран.

Мировой финансово-экономический кризис 2008–2009 годов выдвинул в повестку дня в качестве актуальной задачи необходимость международного финансового регулирования, которое было бы направлено на поддержание не только роста и сохранение мировых позиций отдельных валют, но и качества мировой экономики в целом. Полицентризм мироустройства содействует укреплению таких тенденций, как введение международно-региональных расчетных единиц и механизмов. Для России крайне важно найти соответствующие формы и методы своего участия в мировом финансово-экономическом регулировании внутри сложившихся организаций и других, в том числе новых международных институтов, которые расширяли бы диапазон возможностей ее национальной модернизации и укрепления внешних связей.

Вместе с тем экономический кризис привел к резкому обострению проблем, связанных с позиционированием России в мировой экономике, к консервации отставания по ряду ключевых направлений инновационного развития, по таким базовым экономическим показателям, как ВВП на душу населения и уровень производительности труда. Кризис усилил зависимость страны от сырьевого (в первую очередь топливно-энергетического) сектора, в то время как обрабатывающие производства максимально пострадали от снижения внутреннего и внешнего спроса, а также падения доступности инвестиционных ресурсов.

Ситуация усугубляется тем, что Россия до сих пор не является ни членом ВТО, ни членом ОЭСР. При этом среди стран — инновационных лидеров на сегодняшний день нет ни одной, которая не была бы членом ВТО и ОЭСР. Это означает, что интересы России практически не учитываются при регулировании глобальных экономических процессов. Она так и не стала полноценным членом «Большой восьмерки» (где до сих пор не участвует в обсуждении наиболее важных экономических вопросов), а в «Большой двадцатке» после выдвижения ряда сомнительных инициатив Россия де-факто заняла роль пассивного наблюдателя. Активное включение в систему организаций, обеспечивающих действие международно признанных правил ведения бизнеса и защиты прав их участников, препятствует достижению других целей, связанных с повышением роли России на международной арене. Возможности России влиять на принятие глобально значимых экономических решений в рамках международных организаций и форумов должны быть расширены.

Безопасность. Вероятность вооруженных конфликтов и войн между великими державами и их союзами (Россия/ОДКБ, США/НАТО, США/Япония/Южная Корея, Китай) снижается. Это не исключает возникновения серьезных противоречий и даже косвенной вовлеченности в локальные конфликты на противоположных сторонах. Однако растущая в процессе глобализации взаимозависимость ведущих субъектов мировой политики и их углубляющаяся многоплановая уязвимость даже для ограниченного применения обычных вооружений, не говоря о ядерном оружии, сделает неизбежный ущерб в такой войне несоизмеримым с любыми экономическими, политическими и иными выигрышами, на которые они могли бы рассчитывать, решаясь применить военную силу.

Военная сила останется инструментом политики, но в условиях растущей, глобальной взаимозависимости стран ее роль будет относительно уменьшаться по сравнению со значением других факторов силы (экономическая и финансовая мощь, инновационная динамика, идеологическая привлекательность государств и союзов, качество жизни и соблюдение базовых прав и свобод человека, уровень информационных технологий, экологическая защищенность, инвестиционная активность за рубежом, вес в международных экономических, финансовых и политических организациях и институтах, активность в проведении миротворческих и гуманитарных операций).

Россия и крупные центры мирового развития. Мировым лидером большинства направлений глобального развития в начале ХХI века остаются США. Благодаря финансово-экономическому, научно-технологическому могуществу и военной силе, а также способности и мотивированной готовности политической элиты применять ее (как вместе с союзниками, так и в одиночку) США сохраняют беспрецедентные возможности влиять на мировое хозяйство, систему международных отношений, на ситуацию в отдельных странах и регионах мира. Вместе с тем под воздействием объективных процессов неравномерности развития мирового хозяйства и кризисных явлений в собственной экономике США постепенно стали утрачивать контроль над развитием событий по ряду направлений мировой и региональной политики. В краткосрочной и среднесрочной перспективе возможности США оказывать решающее влияние на ход мирового развития будут и далее уменьшаться, поскольку их отрыв от других центров силы сокращается. В долговременном плане, по-видимому, США постепенно станут «первыми среди равных» и будут стремиться обеспечивать свое лидерство, действуя не в одностороннем порядке, как зачастую бывало раньше, а в рамках международных коалиций, выполняя своего рода роль гаранта в многостороннем балансе сил.

Россия перестала быть глобальным соперником Вашингтона, его оппонентом при возникновении любого международного кризиса. Более того, у России и США появилась серьезная заинтересованность в деле урегулирования целого ряда региональных конфликтов. В военной сфере можно констатировать отсутствие каких бы то ни было рациональных причин для ядерной войны между Россией и США. Существует объективная заинтересованность в том, чтобы снизить ядерную угрозу. Вместе с тем Россия и США имеют общий интерес в предотвращении многосторонней гонки ядерных вооружений. Наконец, Россия и США столкнулись с общей угрозой — международным терроризмом.

Все это дает основания полагать, что бывшие противники имеют возможность стать стратегическими партнерами, вернувшись к модели взаимодействия, которая неоднократно действовала до возникновения биполярного соперничества. Однако, во-первых, постоянно действующие институты стратегического партнерства не созданы, оно держится на декларациях и ратифицируемых с большим трудом договорах об ограничении стратегических наступательных вооружений (СНВ) в условиях ограниченной международно-правовой базы. Во-вторых, у стратегического партнерства Москвы и Вашингтона нет экономической базы. На Россию приходится меньше 1% американской внешней торговли и экспорта капитала, а доля США в 2009 году составляла лишь 3,7% внешнеторгового оборота России. В-третьих, у стратегического партнерства России и США нет внутриполитической базы, но есть хорошо организованные группы интересов, связанные с военно-промышленным комплексом, лоббистские усилия которых направлены против сокращения вооружений, развития военного и политического сотрудничества.

В период президентства Б. Обамы и политики «перезагрузки» открылось «окно возможностей» для нормального, взаимовыгодного взаимодействия Москвы и Вашингтона. Тем не менее российско-американские отношения все еще остаются хрупкими: ратификация Договора СНВ едва не была сорвана, проблема ПРО не закрыта и не могла быть закрыта этим договором, а критики Б. Обамы обвиняют его в отказе от курса на возврат к стратегии «сдерживания» России и призывают к жесткому давлению на Москву по всем вопросам.

Наиболее характерной чертой отношений между США и Россией является растущая асимметрия возможностей. Оставаясь в каких-то вопросах, прежде всего в сфере стратегических ядерных вооружений, равными по силе и возможностям, в других сферах — экономической, социальной, технологической, финансовой и т.п. — страны находятся в разных весовых категориях. При этом имеется целый ряд сфер, где обе страны могли бы продолжать играть роль лидеров: это — поддержание глобального баланса ядерных вооружений на возможно более низком уровне, обеспечение режима нераспространения оружия массового поражения, контроль за движением расщепляющих материалов и ракетных технологий, контроль за торговлей оружием и боеприпасами. К числу перспективных сфер взаимодействия относятся борьба с глобальным изменением климата и природными катастрофами, освоение ресурсов Арктики, борьба против терроризма и экстремизма.

Необходимо консолидировать достигнутое и наметить дальнейшие шаги по развитию российско-американского сотрудничества на ближайшие годы, несмотря на сохраняющиеся разногласия по важным вопросам.

Европейский союз остается одним из важнейших центров силы в мировой экономике и политике. В 2000-е годы ЕС по ряду направлений укрепил свои позиции: произошло значительное расширение сообщества, сформирован валютный союз, в НАТО принят ряд новых европейских стран. В переговорную практику вошла идея панъевропейского пространства безопасности без разделительных линий.

Россия на европейском направлении активизировала свою деятельность по каналам ОБСЕ, НАТО, ЕС. Это происходило на фоне начавшегося после долгого перерыва исторического примирения, диалога и сотрудничества России с рядом восточноевропейских стран, и в первую очередь с Польшей.

Саммиты Совета Россия — НАТО заложили серьезный потенциал развития отношений между нашей страной и Альянсом с точки зрения соображений ее безопасности. В то же время НАТО остается военно-политической организацией, претендующей на ключевую роль в поддержании безопасности не только в Европе, но и за ее пределами. В ней по-прежнему сохраняются рудименты антироссийских настроений.

Европейская система безопасности в современном состоянии имеет тенденцию к созданию политической напряженности при попытках решить реальные проблемы как в собственном географическом ареале, так и в сопредельных регионах — в Южной Азии, на Большом Ближнем Востоке.

Убедительности российской позиции в общеевропейской дискуссии можно добиться только с опорой на те двусторонние треки, где мы можем рассчитывать на устойчивое взаимопонимание. Сюда можно отнести традиционные оси: Москва — Париж, Москва — Берлин, Москва — Рим.

После кавказского кризиса 2008 года ЕС более ясно стал понимать необходимость конструктивного развития сотрудничества с Россией в сфере международных отношений. В конечном счете главный эффект ее действий состоит в том, что она подтвердила свою заявку на самостоятельную и активную роль в мировой политике. Базой партнерства России и ЕС является понимание того, что новая система международных отношений должна соответствовать полицентричности современного мира.

Евросоюзу предстоит переосмыслить Россию в трех основных аспектах.

Во-первых, Россия миновала переходный кризис 1990-х годов, в 2000-е годы укрепила экономику и внутреннюю политику, сохранила место в первой десятке крупнейших экономик в мире.

Во-вторых, Россия строит два десятилетия рыночную экономику и демократию не по западноевропейскому образцу.

В-третьих, Россия преисполнена решимости отстаивать свои интересы и играть самостоятельную роль в европейской и мировой политике.

Проблемы между Россией и ЕС не раз возникали на уровне политической и дипломатической практики, когда Евросоюз и ряд его участников сталкивались с необходимостью признать интересы и роль России при решении конкретных вопросов международных и двусторонних отношений. России также необходимо заново осмыслить свои отношения с ЕС, его место в полицентричном мире и во внешнеэкономических и геополитических приоритетах нашей страны.

Происходящая смена модели общественного развития Китая, самой динамичной силы современной мировой политики и экономики, имеет для России такое же важное значение, как и динамика развития США и ЕС. России важно как пристально наблюдать за изменениями в Китае, так и разрабатывать новую стратегию российско-китайских отношений с учетом повышения его глобальной роли и новой, более наступательной внешней политики. Стратегическая задача РФ состоит в том, чтобы не допустить превращения «китайского фактора» из сферы сотрудничества в инструмент «игры на противоречиях» против России и других стран СНГ.

Связывая российско-китайские отношения и комплексный характер политики России к Китаю с будущим России, необходимо разработать Большую Азиатскую стратегию России, в которую — наряду с другими проблемами взаимодействия России с Восточной Азией и развития Восточной Сибири и Дальнего Востока — было бы вписано и российско-китайское партнерство по всем возможным направлениям.

В российском экспертном сообществе продвигают эту идею уже не менее пяти лет. Сегодня мы, кажется, ближе к ее реализации. В пользу этого говорят и внутренние факторы — принятие двух федеральных программ развития и газификации нашего Дальнего Востока и Восточной Сибири. И факт разработки Программы сотрудничества восточных регионов России с северо-восточными районами Китая. И, наконец, международные обстоятельства — саммит АТЭС во Владивостоке в 2012 году. Это событие — повод для появления спроса на новые концептуальные идеи в России, которые важно разрабатывать и обсуждать со своими партнерами.

Россия и новые центры. С начала 2000-х годов ряд ведущих региональных держав, таких как Индия, Бразилия, ЮАР, за счет своего динамичного социально-экономического развития стали принимать более активное участие в мирохозяйственных процессах. Повышается их значение в формировании политического миропорядка.

Все более активное участие ведущих региональных держав в мировых процессах постепенно видоизменяет как финансово-экономические, так и международно-политические компоненты современного мироустройства. По мере опережающего роста, увеличения своего вклада в мировую экономику «восходящие» державы стремятся добиваться «большей квоты власти» в международных институтах и структурах по принятию решений, в существующей системе глобального регулирования. Закрепившись в качестве региональных лидеров, они все активнее претендуют на роль мировых центров силы, формируя тем самым будущее полицентричное мироустройство.

Пока темпы расширения участия региональных центров силы в формировании структур международного экономического регулирования и международно-политических институтах остаются низкими в сравнении с темпами их экономического развития. Но в своей доминирующей тенденции их деятельное участие в мировом социально-экономическом развитии оказывает нарастающее влияние на функционирование международных финансово-экономических и политических институтов.

Для России активное взаимодействие с новыми центрами силы, очевидно, становится одним из долгосрочных стратегических направлений. Это во многом определяется двойственностью положения РФ, которая, с одной стороны, остается членом «клуба» великих держав, с другой — по многим социально-экономическим параметрам оказывается ближе, условно говоря, к современной полупериферии. Подобное положение позволяет России выступать в роли конструктивного посредника между развитыми странами — мировыми лидерами — и группой восходящих экономик, что де-факто уже имело место в ходе диалога G-8 и G-20. При этом в долгосрочной перспективе целесообразно смещать приоритеты таким образом, чтобы адекватно учитывать растущий вес восходящих лидеров и строить отношения с ними в многостороннем формате, как с группой, способной оказывать воздействие на конфигурацию всего миропорядка.

Существенный ресурс укрепления позиций РФ в глобальной конкуренции — постсоветское пространство, страны СНГ. Россия неизбежно будет стремиться в политическом плане использовать потенциал этих стран для укрепления своих позиций на мировой арене и в мировой экономике. На эти проблемы предлагается посмотреть в географическом контексте на примере западного региона («новая» Восточная Европа) и регионов южного направления (Кавказ и Центральная Азия), опыт стран которых существенно различается.

В рассматриваемый период европейские постсоциалистические страны совершили уникальный по своей сжатости во времени процесс депровинциализации в европейской системе. Сопоставимые аналоги этого процесса можно найти только в периоде становления Версальской системы международных отношений. Процесс перепозиционирования стран ЦВЕ в европейском порядке имел своим неизбежным следствием структурную и институциональную перестройку отношений с Россией. На постсоветском пространстве началось формирование аморфного, но относительно устойчивого на протяжении десяти с лишним лет квазирегиона.

Уникальность новой Восточной Европы состоит в том, что, вызревая внутри двух порядков — европейского (интеграционного) и постсоветского, она не демонстрирует тенденции к автономизации от этих порядков. Более того, в стратегическом плане возможен дрейф всего региона «новой» Восточной Европы в направлении европейского интеграционного порядка с соответствующими его изменениями.

В силу объективного экономического, инфраструктурного единства, гуманитарной общности и схожести политических культур, равно как и внешнеполитических устремлений крупнейшего актора этого ареала — России, на постсоветском пространстве в его отдельных субрегионах и функциональных сферах сформировались новые элементы интеграционного взаимодействия. Наиболее успешными примерами таких отношений могут служить ЕврАзЭС с плотным ядром Таможенного союза, ОДКБ и стагнирующее, но поддерживающее сложившийся статус-кво Союзное государство России и Белоруссии.

Наибольшее значение среди других постсоветских государств как в силу объективного потенциала, так и с учетом специфики внешнеполитического позиционирования играет Украина. Роль этой страны в европейском и постсоветском ареале на среднесрочную перспективу будет возрастать. Украина уже сейчас является одним из принципиальных факторов формирования восточноевропейского вектора политики России, а в отдельные периоды возможен рост ее влияния до доминирующего уровня.

Особый компонент региона «новой» Восточной Европы — страны Прибалтики. Прошедшие десятилетия, а в обнаженном виде финансово-экономический кризис показали, что несбалансированность внешней политики этих стран натолкнулась на неготовность экономики и общества окончательно «уйти с Востока». Последние годы свидетельствуют об адаптации внешнеполитических амбиций к внешнеполитическим ресурсам стран Прибалтики, что однозначно заставляет их концентрироваться на регионе Восточной Европы, Скандинавии, улучшении отношений с Россией. Вслед за Польшей эти страны готовы принять на себя часть бремени «восточной политики» ЕС.

Приграничные страны «классической» Восточной Европы — Польша, Словакия, Венгрия и южные соседи — Румыния, возможно, Болгария — являются непосредственными партнерами для реализации приграничного, инфраструктурного и прочего практического взаимодействия; некоторые из них активно вовлечены в политическую жизнь своих соседей. Важно понимать, что Польша сделала все возможное, чтобы стать признанным лидером «восточной политики» внутри Европейского союза.

Частью «новой» Восточной Европы является и Россия, которая участвует в ней наряду со своим присутствием в других более крупных, возможно, стратегически более важных региональных системах. Однако это не умаляет для Москвы важности рассматриваемого ареала, тем более что он дает возможности для более адекватного оперирования, как минимум, в двух других плоскостях — общеевропейской и постсоветской.

Геополитическая и экономическая значимость каспий-ско-черноморского, центральноазиатского и прилегающего к ним ближневосточного пространственных ареалов, обладание их странами огромными природными и человеческими ресурсами, энергетическим потенциалом глобального значения, возможностями транзита для трансконтинентальной торговли и транспорта обусловили их превращение в объект пристального международного внимания.

Угрозы безопасности в этих регионах стали для России в последние годы более острыми и актуальными. Россия не может игнорировать, например, поток наркотиков, идущих из Афганистана, превращение этой страны, а также некоторых районов Центральной Азии в базу для пополнения террористических подпольных группировок. Стабилизация обстановки на Южном Кавказе напрямую связана с задачами обеспечения безопасности на российском Северном Кавказе.

Россия заинтересована в сохранении и поддержании экономических связей с регионами, где находятся жизненно важные для нее коммуникации и коммуникационные объекты, ископаемые ресурсы, стратегическое сырье, маршруты прохождения нефтяных и газовых магистралей. России важно также упрочить в Южном векторе свои стратегические позиции, которые облегчают ей доступ к Китаю, Индии, странам Ближнего Востока и одновременно позволяют сохранять контроль над территориями, традиционно являющимися сферой ее жизненных интересов.

Военное присутствие России на постсоветском Юге решает не только проблемы безопасности. Есть и политическая составляющая этого вопроса: содействие экономической интеграции, где Россия выступает, в частности, важным инициатором создания единой евразийской системы добычи и перераспределения энергоносителей. Подобная система может послужить делу безопасности не в меньшей мере, чем военная сила. Таким образом, позиционирование себя Россией в качестве мировой энергетической державы становится не только важнейшей составной частью ее международной политики, но также и стратегией, рассчитанной на взаимовыгодное сотрудничество с государствами к югу от ее границ.

Арктика пока не играет значительной роли в мировой экономике и политике в сравнении с другими океаническими пространствами (например, Атлантикой, Тихим или Индийским океанами). Но потенциально обладание ее территорией может иметь важное значение в расстановке сил на мировой арене. Во-первых, в Арктике сосредоточены богатейшие и до конца пока не оцененные минеральные и сырьевые ресурсы. Во-вторых, через ее территорию проходят кратчайшие маршруты в треугольнике «Европа — Азия — Америка», что имеет торговое, а также военно-политическое и военно-стратегическое значение. Россия потенциально сможет укрепить свои позиции в полицентричном мире за счет активизации деятельности в Арктике по многим направлениям.

Решать сложные задачи развития арктической зоны России предстоит в благоприятных внешних условиях.

Во-первых, опасность межгосударственных вооруженных конфликтов в Арктике ничтожно мала. Правовой статус и правовой режим морских пространств в Северном Ледовитом океане никем не ставятся под сомнение. Большинство возникавших здесь споров сегодня урегулировано. Открытых вопросов осталось немного. У России нет споров с соседними государствами, и, самое главное, — ни одно государство не оспаривает морские границы России.

Во-вторых, здесь не просматривается опасность возникновения конфликтов за доступ к ресурсам. Ресурсы Арктики сосредоточены в основном в прибрежной шельфовой зоне Северного Ледовитого океана. 98% разведанных и предварительно оцененных российских запасов природного газа также находятся в исключительной экономической зоне. Суверенные права прибрежных государств здесь никем не оспариваются.

В-третьих, вопрос о расширении внешних границ континентального шельфа не чреват соперничеством за доступ к арктическим ресурсам. Морское дно центрального района Северного Ледовитого океана считается бесперспективным с точки зрения разведки углеводородных ресурсов.

Большое значение для Российской Федерации имеет укрепление региональных институтов регулирования и управления в Арктике –Арктического совета и неформального взаимодействия «пятерки» прибрежных государств. Принципиально важными выступают договоренности «пятерки» арктических государств о разрешении всех спорных вопросов на основе действующих норм международного морского права, а также их общее отрицательное отношение к «интернационализации» Арктики.

В то же время в арктическую повестку дня встают вопросы, которые потребуют пристального внимания со стороны России, а порой и принятия непростых решений. Так, в Арктике нет международных инструментов и институтов, призванных решать вопросы региональной безопасности. В то же время здесь появляются новые вызовы для безопасности, не связанные с военным противостоянием государств: безопасность судоходства; загрязнение морской среды с судов и с суши; опасность разливов нефти; трансграничная незаконная деятельность. Хозяйственная деятельность в Арктике может иметь серьезные негативные последствия для всех экосистем планеты, если в ледовых акваториях ее морей при разработке шельфа произойдет авария, аналогичная или более серьезная по масштабам в сравнении с той, что имела место в Мексиканском заливе на буровой платформе компании ВР. Для предотвращения такого развития событий необходимо проведение глубоких междисциплинарных исследований по повышению безопасности всех видов работ в Арктике и предотвращению негативных последствий техногенных аварий и катастроф в акватории ее морей.

В условиях нехватки и беспрецедентного роста мировых цен на природное сырье Африка с ее богатым ресурсным потенциалом оказалась на пересечении интересов и одновременно опасений как старых, так и новых мировых центров влияния. В Африке особым образом переплетаются противоречия происходящей трансформации глобального мироустройства — борьба за ресурсное обеспечение, за сохранение или завоевание своих экономических и политических позиций и перспектива возложить на себя непосильную ношу непредсказуемых последствий, связанных с необходимостью решения острых глобальных проблем.

На Африканском континенте борьба за политическое и экономическое влияние будет в основном вестись между тремя центрами — Европейским союзом (во главе с бывшими метрополиями), США и Китаем. При этом старые центры — ЕС и США — в целом будут выступать с близких позиций, соперничая по преимуществу с Китаем. Но внутри самого западного лагеря будут развиваться новые, пока недостаточно изученные процессы, связанные с наличием в нем разнонаправленных сил и их взаимной конкуренцией. Речь идет как о консолидирующих факторах (общие военно-стратегические цели, идеологическое единство и интегрирующая роль транснациональных компаний), так и о разобщающих моментах (национальные интересы и стратегии их обеспечения, историческое соперничество, интересы отдельных деловых групп внутри стран). КНР будет последовательно наращивать свое присутствие в Африке и теснить Запад как потребителя местных природных ресурсов.

В условиях противоборства ведущих мировых центров за политическое и экономическое влияние на Африку у российской стороны появляется уникальный шанс укрепить свои позиции в регионе. При этом главной задачей должно стать противодействие превращению Африки в эффективную альтернативу российским источникам сырья и, что еще более вероятно, в действенное орудие шантажа и давления на российскую сторону. Африка может составить серьезную конкуренцию России в сфере поставок нефти и газа, в первую очередь в страны ЕС. Одновременно Россия заинтересована в Африке как в поставщике многих видов сырья, необходимого для модернизации экономики. На этапах преодоления последствий кризиса и наращивания промышленного экспорта из РФ экономическое сотрудничество со странами Африки может внести существенный вклад в преодоление сырьевого характера специализации российской экономики в международном разделении труда.

Итак, для укрепления позиций России в формирующемся полицентричном мире предстоит пройти сложный и долгий путь актуализации и решения комплекса задач по упрочению позитивных и нейтрализации негативных тенденций развития.

Активизация действий по указанным проблемам и направлениям требует переформатирования российской внешней политики, приведения ее в соответствие с долгосрочными мировыми и региональными тенденциями. Основная цель — создать идеологическую основу для продвижения в полицентричном мире интересов развивающейся России, обеспечения безопасности ее населения и бизнеса.

В отличие от предшествовавших этапов мирового развития нынешний пока не привел к появлению принципиально новых идеологических концепций, определяющих положение и роль России в мировой политике. Отчасти это своеобразная реакция на высокую теоретическую насыщенность внешнеполитических дискуссий 1990-х и начала 2000-х годов. Уже к середине завершающегося десятилетия большинство «больших теорий» показали свою операционную непригодность и катастрофическую скорость методологического устаревания.

Именно поэтому, представляется, мы должны, с одной стороны, продолжать разработку фундаментальных концепций полицентричности и одновременной иерархичности современного мира, а с другой — формулировать новые цели и задачи внешней политики России с учетом современного понимания закономерностей мирового развития. Среди них:

разработка стратегического внешнеполитического проекта, формирующего разумный баланс интересов с растущим числом субъектов международного общения;

движение в направлении изменения международного статуса России как преимущественно энергетического в экономике и ядерного в военно-политической сфере;

отказ от сценариев военно-политической конфронтации, напряженности или приближения к этому состоянию; речь идет как о глобальном уровне, так и о региональном или даже субрегиональном измерении российской внешней политики;

более полное использование механизмов «мягкой силы» — формирование общего культурного, научного, информационного, языкового пространства с зарубежными странами, развитие гуманитарных связей, привлечение институтов гражданского общества к защите российских интересов за рубежом, пропагандистское обеспечение с целью создания положительного имиджа России и ее внешней политики;

курс на бесконфликтную российско-центричную консолидацию постсоветских региональных пространств, в том числе для выполнения четырех вышеперечисленных условий и сохранения традиционного гуманитарно-культурного ареала и демографического ресурса.

Формирование полицентричного миропорядка далеко не завершено. Роль и место России в новом, быстро меняющемся мире во многом будет зависеть от способности найти адекватные ответы на связанные с полицентричностью вызовы и использовать открываемые ею возможности.

В. Л. Иноземцев

К неконфронтационному миру

Вступив в XXI век, человечество осознало, что находится в совершенно новом времени, отмеченном массой взаимоисключающих тенденций. В мире, где имеются все предпосылки для распространения гуманистических практик, все чаще проявляется насилие, порой неспровоцированное и неизбирательное. В обществах, где существуют условия для социальной солидарности, все заметнее становятся религиозные, национальные и этнические противоречия. В экономической сфере, где в руках регуляторов сосредоточены совершенные инструменты для организации рынков, все мощнее проявляются стихийность и непредсказуемость. Вызовы нового времени ставят новые задачи перед теоретиками внешней политики и дипломатами; перед политическими лидерами, ведущими свои народы вперед; перед интеллектуалами, пытающимися разглядеть неясные пока контуры грядущих идеологий.

Глобальная политика не может не учитывать этих изменений. Судя по всему, полярные позиции, утверждающие то «конец истории» и утверждение кантовского вечного мира1, то ее «возобновление» и возвращение силовых противостояний2, в равной степени ошибочны. История, какой мы знали ее на протяжении последних четырехсот лет, может считаться законченной. В новом столетии уже не следует ожидать кровопролитных войн за контроль над территориями, которые столетиями истребляли человеческий род: по мере того как знания становятся основной производительной силой, рабский труд и огромные пространства превращаются из стратегических преимуществ в серьезную проблему. В новое время вряд ли можно предполагать столкновение идеологий типа того, которое имело место в прошлые столетия, так как, с одной стороны, в части планеты доминирует прагматизм, а в других частях — скорее религиозные, чем идеологические, доктрины. В то же время сейчас начинается совершенно новая история — история выстраивания сложных отношений между государствами и народами в глобализированном мире, политика в котором во все большей мере определяется универсальными и императивными принципами гуманизма. В такой ситуации критически важно не остаться в прошлом, а стать одним из ключевых игроков; не подчиниться вновь возникающим правилам, а активно принять участие в их формировании и кодификации; разглядеть в новых тенденциях источник новых возможностей, а не новых угроз.

Причина выхода проблем и тематик гуманитарного характера на особое место в мировой политике обусловлена, на мой взгляд, непреодолимым снижением роли и значения, которые играет в ней чисто «силовой» фактор. После завершения холодной войны в мире ясно оформились три тенденции: во-первых, межгосударственные военные конфликты практически сошли на нет, тогда как основное число жертв вооруженных противостояний стало приходиться на гражданские войны и внутренние конфликты; во-вторых, возможности вооруженных сил по установлению контроля над территориями и населением резко сократились, что показала еще советская эпопея в Афганистане, а окончательно подтвердила авантюра США в Ираке; и, наконец, в-третьих, становится все более очевидным то, что любые возможности, которые прежде достигались силой оружия, сегодня намного проще обеспечиваются экономическими методами. Именно «излишний характер» военных методов решения проблем и привлек внимание политиков к неоправданности жертв конфликтов, а растущее внимание к соблюдению прав человека еще более сместило акценты глобального политического дискурса. Поэтому в наши дни гуманитарную составляющую мировой политики следует оценивать сквозь призму нескольких тенденций — доминирования «мягкой» силы над «жесткой»; неприятия насилия и геноцида; роста значимости проблемы меньшинств; повышения внимания к вопросам экологического характера и, что самое существенное, изменения роли и места многосторонних институтов, ограничивающих волюнтаристские проявления государственного суверенитета. Далее я попытаюсь коротко оценить как сами эти моменты, так и те возможности, которыми Россия, как одна из великих держав, обладает сегодня в сфере возможного совершенствования и развития гуманитарной составляющей международной политики.

Приоритет «мягкой» силы над «жесткой», отмеченный еще в начале 2000-х годов3, в последнее время проявляется все более отчетливо благодаря двум обстоятельствам.

С одной стороны, это взаимное позиционирование США и Европы и результаты, достигнутые этими субъектами глобальной политики в течение последнего десятилетия. Если быть предельно кратким, то мы видели неадекватную в общем и целом реакцию США на террористические акты 11 сентября 2001 года, в результате которой Америка оказалась противопоставлена исламскому миру, понесла значительные потери в Афганистане и Ираке, потратила колоссальные средства на непопулярные войны и в итоге не смогла добиться стабильности (не говоря уже о построении демократического правового общества) ни в одном из регионов, взятых ей под «опеку». В середине 2000-х годов мир наблюдал, как более 50% списочного состава самой крупной в мире армии не может принести безопасность и порядок в одну ближневосточную страну. Вооруженной партизанской герилье, которая стала основной формой ведения оборонительных войн в странах третьего мира со времен вьетнамской войны, Западу сейчас нечего противопоставить. Напротив, Европейский союз на протяжении 2000-х годов продемонстрировал исключительные успехи, расширившись на 12 государств, введя единую валюту и фактически инициировав мощные продемократические движения в Сербии и на Украине, приведшие к значимому пересмотру принципов вмешательства в дела суверенных государств. Многие серьезные исследователи — как европейские, так и американские — обратили на это различие результатов самое пристальное внимание4. И даже рассуждения о возвращении силовой политики, ставшие звучать в последние годы, равно как и стенания по поводу европейского кризиса, не меняют общей тенденции. «Жесткая сила» не имеет шансов доминировать в мире XXI века.

С другой стороны, в последние полвека экономические факторы стали играть совершенно особую роль в мировой политике. Еще в середине ХХ столетия США предпринимали военные акции в отношении стран, ситуация в которых угрожала их национальным экономическим интересам. Сейчас ясно, что это время прошло. Западный мир научился выживать (и процветать) в условиях сверхвысоких цен на сырье; он обеспечил взаимовыгодные отношения с крупнейшими альтернативными игроками, включая Китай и Россию; в развитых странах поняли, что демократические и не очень режимы в государствах третьего мира даже больше, чем ранее, заинтересованы в получении средств за свои природные ресурсы, а также в закупке технологий и оружия. И хотя У. Чавес выступает сегодня с наиболее последовательных антиамериканских позиций, 59% своей нефти Венесуэла продает в США, а КНР, критикующая Соединенные Штаты и развивающая «стратегический союз» с Россией, торгует с Америкой в 8 раз интенсивнее, чем с Российской Федерацией. Экономика становится более важным фактором, чем имперские или иные политические устремления. В наши дни все, что раньше привлекало великих пассионариев, — земли, природные богатства и даже люди и их интеллектуальный капитал — гораздо проще купить, чем завоевать. Именно этот фактор во многом гарантирует то, что политика XXI века будет очень серьзно отличаться от политики XIX и ХХ столетий.

В подобной ситуации главным инструментом глобальной политики становится не принуждение, а соблазнение. Союзники притекают не к тем, кто способен оказать давление на соседние страны, перекрыть им торговые пути, окружить своими военными базами и сформировать направленные против них военные альянсы, а к тем, кто обеспечил своим народам более привлекательные условия жизни, достиг больших экономических успехов, может предоставить более масштабные финансовые и технологические трансферты и т.д. В итоге оказывается, что слабая, внутренне дезорганизованная (как многие считают) Европа сегодня выступает главным центром притяжения глобального общественного мнения, тогда как сильные и мощные Соединенные Штаты, Китай и Россия уверенно лидируют по доле мирового населения, относящегося к ним со скепсисом и опаской. Такое положение дел, на мой взгляд, тревожно и может в будущем способствовать маргинализации России в глобальной политике, преодолеть которую традиционными методами не представляется теперь возможным.

«Гуманитарное измерение» в современном мире основывается на растущем признании центрального места человека в обществе. Если в эпоху модернити акцент делался на понятии нации и национального государства, то в наши дни он быстро смещается в сторону личности. Права и свободы человека, долгое время скорее только провозглашавшиеся, становятся реальными. Демократические нормы, вплоть до начала ХХ века распространявшиеся лишь на относительно незначительную часть населения даже самых передовых стран, сегодня почти всеобщи. Декларация прав человека от 1948 года намного универсальнее Декларации прав человека и гражданина 1789 года. В мире укрепляется убежденность в том, что нарушение прав человека — это не внутриполитическое дело отдельных стран, а общемировая проблема. Именно она стоит в центре «гуманитарной» проблематики, и Россия — с ее особенностями и спецификой — могла бы, на мой взгляд, сделать очень много для конкретизации данного вопроса и обеспечения его «конструктивной» включенности в мировой политический дискурс.

Ключом к взвешенному осмыслению концепции соблюдения прав человека в глобальном масштабе и ее роли в международной политике может служить идея разделения прав человека на базовые (т.е. в широком смысле понимаемое право на жизнь) и прочие (социальные, политические и т.д.). К первой группе относятся право на безопасность, неприменение к человеку насилия и пыток, право на получение минимально необходимого набора жизненных благ и т.д. Нарушение властями любого государства подобных прав по сути уже сейчас делает эти власти нелегитимными и требует наказания виновных или международного вмешательства. Начало укоренения данной практики в международном праве было положено Конвенцией о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 1948 года; в недавнем прошлом соответствующие идеи были развиты в известном докладе Responsibility to Protect5; при этом все больше случаев ограничения суверенитета оправдываются именно соображениями защиты права человека на жизнь. На рубеже XX и XXI веков фактически оформилась теория гуманитарной интервенции, основанная на тезисе о том, что истребление людей или создание для них невыносимых условий жизни является достаточным условием для вмешательства извне, а порой и для десуверенизации той или иной территории и ее отторжения от государства, нарушающего основы гуманитарного права6. Следует заметить, что Российская Федерация, формально крайне отрицательно относящаяся к пересмотру идеи невмешательства одних государств в дела других, на деле использовала именно этот набор аргументов при операции на территории Грузии в августе 2008 года, когда российские войска предотвратили карательную операцию правительственных сил против мятежной Южной Осетии. Сходство соответствующей риторики с той, что была ранее применена Соединенными Штатами и другими странами–членами НАТО в случае с Косово, выглядит почти полным7, и в такой ситуации было бы справедливо ожидать, что Россия могла развить свой успех, выдвинув совокупность инициатив по кодификации правил и норм гуманитарной интервенции.

Напротив, попытка расширительно использовать трактовку концепции прав человека и выдавать нарушение прав на свободу совести, волеизъявление, собрания или ограничение социально-экономических прав за основание для дискриминации того или иного государства или ограничение его суверенитета выглядит явным забеганием вперед, так как, с одной стороны, действительно затрагивает внутренние проблемы государства, не угрожающие международному миру и спокойствию и не попирающие основы человечности, и, с другой, способна искусственно расколоть мировое сообщество на противостоящие блоки и союзы стран, что несомненно негативно скажется на глобальной безопасности. Россия, имеющая собственные представления о демократии и границах социальных прав человека, не может — как и любое другое государство — дискриминироваться на основании наличия у нее этих представлений, но в то же время и не должна настаивать на том, что трактовка прав человека может быть различной («суверенной», «православной», или какой-либо еще). Четко проведя различие между теми правами человека, несоблюдение которых ведет к десуверенизации государства, и теми, приверженность которым является внутренним делом страны, отечественные политики могли бы найти компромиссное видение проблемы, которое, скорее всего, легко было бы принято международным сообществом, так как вполне удовлетворило бы и «радикалов», и «консерваторов».

Таким образом, первым предложением, которое можно сделать применительно к политике Российской Федерации в сфере международного гуманитарного права, выступает внесение Россией для обсуждения в ООН серии инициатив, направленных на легитимизацию гуманитарных интервенций и ограничение суверенитета государств, грубо попирающих права своих граждан на жизнь и безопасность или не способных воспрепятствовать их попранию на своей территории. Тем самым Россия выступила бы инициатором разработки целого нового комплекса норм международного права, укрепила бы свои отношения с ведущими западными державами, но в то же время четко сформулировала бы грань между теми отклонениями от нормы, которые могут служить основанием для вмешательства, и теми, которые таковыми не являются. Одновременно России следовало бы присоединиться к целому ряду конвенций и договоров, направленных именно на недопущение нарушения права человека на жизнь и безопасность; в качестве особо очевидных случаев назову Международную конвенцию о запрещении использования, производства, накопления и передачи третьим сторонам противопехотных мин от 1997 года и Договор о создании Международного уголовного суда от 2002 года.

Крайне плодотворным и своевременным могло бы стать и выдвижение ряда прорывных инициатив в отношении системы международного управления теми регионами и территориями, которые сейчас некоторые исследователи относят к «несостоятельным» или «неразвивающимся» государствам8. В наши дни более полумиллиарда человек живут в условиях отсутствия правительства или каких-либо иных эффективных инструментов установления правового порядка. У России есть уникальная возможность попытаться сформулировать механизм и прозрачные принципы делегирования международным сообществом в лице Организации Объединенных Наций или специально создаваемого в ее рамках органа прав по обеспечению безопасности на территории недееспособных государств отдельным странам, международным организациям или интеграционным объединениям ради сохранения миллионов человеческих жизней и обеспечения условий для материального прогресса целых народов.

Другим важнейшим направлением, по которому Россия могла бы уверенно и взвешенно выступить на глобальной арене, является совершенствование норм и правил, регулирующих отношения между институтами государственной власти и национальными этническими и религиозными меньшинствами. Данная проблематика выглядит сегодня крайне актуальной в связи с тем, что продолжающаяся глобализация порождает и будет порождать потоки мигрантов, в то время как недавно считавшаяся адекватной стоящим задачам теория мультикультурализма очевидно дает сбои. Россия в данном контексте является сейчас поистине уникальной страной. Как и большинство развитых государств Запада, она выступает точкой прибытия сотен тысяч мигрантов из развивающихся государств, которых она вынуждена ассимилировать и понуждать к соблюдению ею принятых норм и законов; в то же время, в отличие от остальных великих держав, Россия является также и масштабным экспортером населения: русские диаспоры существуют ныне во всех крупных странах Европейского союза и США, а в некоторых постсоветских государствах русскоязычные граждане составляют большинство населения крупных городов и целых регионов.

Совершенно очевидно, что в таких условиях именно Россия могла бы выступить инициатором выработки международных норм, регулирующих права и обязанности меньшинств. Российские политики и эксперты должны при этом избавиться от порой присущих им «двойных стандартов», на основании которых иногда, например, ведется защита прав «соотечественников» в государствах Балтии и окружено молчанием положение русских в странах Центральной Азии; говорится о нарушениях прав русского меньшинства в Европе, но резко возражается против предоставления аналогичных желаемым прав мигрантам, прибывающим в саму Россию. Основываясь на богатейшем опыте отношений с внутренними и внешними диаспорами, выработав основания новой совокупности гуманитарных правовых норм, регулирующих отношения между коренными народами и сформированными мигрантами меньшинствами, Россия могла бы положить начало новому направлению глобальной гуманитарной политики. Для этого у нас есть все необходимые условия, за исключением, быть может, веры в собственные интеллектуальные силы и достаточной политической воли. Создание и кодификация норм международного права в данной сфере позволила бы нашей стране стать одним из инициаторов нового глобального порядка, который будет формироваться в мире в ближайшие десятилетия.

В последние годы исключительное значение во всем мире приобретают вопросы защиты окружающей среды и обеспечения экологического баланса. Россия в этом отношении занимает не слишком внятную позицию. С одной стороны, она подписала и ратифицировала в 2004 году Киотский протокол, чем поспособствовала его вступлению в силу. С другой стороны, наша страна, будучи крупнейшим в мире экспортером энергетических ресурсов, занимает довольно «безразличную» позицию в отношении ресурсо- и материалосберегающих технологий, постоянно выражая скепсис в отношении того, насколько они (равно как и использование альтернативных источников энергии) способны изменить облик современного мира.

Активизация усилий нашей страны в данной сфере могла бы стать одним из важнейших источников повышения ее влияния в мировой политике. В мире, где устойчиво изменяется климат, растет население и практически не преодолевается проблема бедности, Россия с ее огромными территорией и ресурсами могла бы стать центральным игроком, способным решать самые актуальные проблемы XXI века. Представляется разумным усовершенствовать систему экспорта нефтяных и газовых ресурсов, обеспечить его гибкие условия, стать крупнейшим в мире поставщиком сжиженного природного газа, который может оперативно доставляться в те регионы, где в нем возникает необходимость; сегодня правильнее было бы даже ограничивать экспорт того, что в будущем наверняка станет дороже, чем наращивать его. Учитывая, что Россия имеет самые большие в мире пахотные площади, большой интерес представляет совместная эксплуатация этих ресурсов вместе с другими государствами ради преодоления проблемы голода в мире и в то же время сохранения и поддержания наших сельских регионов. Учитывая, что в России сосредоточены самые большие в мире запасы пресной воды, представляется разумным придание статуса государственных программам по поддержанию чистоты наших водных ресурсов и организации поставок российской воды, а не российской нефти в регионы, где заметен ее недостаток, — прежде всего, например, на Ближний Восток. Учитывая, что Россия является владельцем крупнейших в мире лесных территорий, можно было бы инициировать — совместно, например, с Индонезией и Бразилией — заключение глобальной конвенции об охране лесных массивов с тем, чтобы развитые страны и эмитенты углекислоты выплачивали не только штрафы за эмиссию парниковых газов, но и дотации странам, в наибольшей мере «производящим» кислород, используемый всей планетой (что, кстати, могло бы помочь сделать хищнические вырубки лесов экономически невыгодными).

Экологическая политика — одна из самых многообещающих сфер совершенствования международного права, и Россия несомненно должна выступить с заметными инициативами в этой области, где сегодня существуют огромные возможности для дипломатических «маневров». Не нужно также забывать, что за годы относительно высоких цен на сырье и энергетические ресурсы во всем мире сформировалась новая, «зеленая», экономика, роль которой будет и далее расти. Страны, которые утвердят в глобальном масштабе значимость экологических парадигм, обретут огромное влияние в мире завтрашнего дня, получат доступ к колоссальным инвестициям и безусловно повысят свой международный престиж. Именно в данной сфере глобальные гуманитарные инициативы наиболее тесно смыкаются с экономикой, и если Россия намерена обрести дополнительные конкурентные преимущества, она должна стать интеллектуальным лидером в этой области.

В заключение хотелось бы отметить следующее. Мир XXI века — это мир новых реалий, мир, в котором человек учится существовать без обожествления государства и власти. В этом мире личность становится центром политики, носителем суверенитета, источником права9. Поэтому все большую актуальность будет приобретать обращение именно к людям, а не к властям. И речь идет не о «народной дипломатии», а о соблазняющем воздействии новых идей, доктрин и институтов. Успех демократических движений конца 1980-х годов в Восточной Европе и начала 2010-х в мусульманском мире обусловлен в первую очередь гораздо большей привлекательностью модели, имевшей место в развитых странах, по сравнению с авторитарными режимами. Успех Европейского союза основан на появлении институтов, ограничивающих власть национальных государств и тем самым расширяющих пространство свободы. Распространение по всему миру рыночной экономики связано прежде всего с тем, что она предоставляет людям гораздо больше возможностей для процветания, чем контролируемая государством. Это «соблазнение» и есть основа «гуманитарной политики». Поэтому, если Россия хочет оставаться в XXI столетии не менее великой, чем она была в ХХ и XIX, ей следует опираться не только на глобальную идеологию и не на самую сильную в Европе армию, а на новые смыслы, понятные и привлекательные для значительной части тех, кто сейчас живет на нашей планете. Будущее отечественной политики — в открытом общении с политическим сообществом о путях и направлениях развития всей человеческой цивилизации. Хочется верить, что и традиции российской дипломатии, и масштаб российского интеллектуального потенциала достаточны для того, чтобы поставить эту задачу и справиться с ее решением.

При этом следует учитывать, что гуманизация глобальной политики, в свою очередь, будет несомненно вести к снижению роли «особости» тех или иных стран и народов. Поэтому России не следует изобретать каких-то уникальных, только ей одной пригодных, доктрин или представлять себя не подпадающей под универсальные нормы. Идти по такому пути — значит обрекать себя на одиночество и маргинальность. Гораздо правильнее, признавая универсальность новых принципов международного права, акцентировать внимание на возможностях их применения, которые помогали бы балансировать между идеальным и возможным. Россия, которая долгое время находилась в центре мировой политики, должна возродить присущую ей способность отличать должное от сущего и выстраивать свои инициативы не на противопоставлении своего видения мировых проблем остальной части человечества, а на более глубоком понимании реальности и потенциала ее изменения. Она должна вести человечество вперед, а не становиться консервативной силой, призывать к становлению неконфронтационного мира, а не искать поводы для соперничества.

Примечания

1 См.: Fukuyama, Francis. The End of History and the Last Man. London, New York: Penguin, 1992 (рус. изд.: Фукуяма Фрэнсис. Конец истории и последний человек. М.: АСТ, 2004).

2 См.: Kagan, Robert. The Return of History and the End of Dreams. New York: Alfred A. Knopf, 2008.

3 См.: Nye, Joseph S., Jr. Soft Power. The Means to Success in World Politics. New York: Public Affairs, 2004 (рус. изд.: Най Джозеф. Гибкая власть. Новосибирск: Фонд социо-прогностических исследований «Тренды», 2006); Nye, Joseph S., Jr. The Powers to Lead. Oxford; New York: Oxford Univ. Press, 2008.

4 См., напр.: Cooper, Robert. The Breaking of Nations: Order and Chaos in the Twenty-First Century. London: Atlantic Books, 2003; Mandelbaum, Michael. The Case for Goliath: How America Acts as the World’s Government in the Twenty-First Century. New York: Public Affairs, 2005.

5 См.: The Responsibility to Protect: The Report of the International Commission on Intervention and State Sovereignty. New York: IDRC Books, 2002.

6 См., в частности: Chesterman, Simon. Just War or Just Peace?: Humanitarian Intervention and International Law. Oxford, New York: Oxford Univ. Press, 2003; Tesón, Fernando R. Humanitarian Intervention: An Inquiry into Law and Morality, 3rd ed. Ardsley (NY): Transnational Publishers, 2005; Seybolt, Taylor. Humanitarian Military Intervention. The Conditions for Success and Failure. Oxford: Oxford Univ. Press, 2008.

7 См.: Inozemtsev, Vladislav. «Moscou joue la carte de l’ingerence humanitaire» en: Courrier international [Paris]. 2008. No. 929. Août 21–28. P. 28.

8 См., напр.: Inozemtsev, Vladislav and Karaganov, Sergei A. «Imperialism of the Fittest» // The National Interest. No. 80. Summer 2005. P. 74–80; Rivero, Oswaldo de. The Myth of Development. The Non-Viable Economies of the 21st Century. London; New York: Zed Books, 2001.

9 Подробнее см.: Storey, Lyndon. Humanity or Sovereignty: A Political Roadmap for the 21st Century. New York: Peter Lang Publishing, 2006.

С. М. Рогов

Политика США


и российско-американские отношения в начале XXI века

Прекращение холодной войны восстановило единство мира, при этом роль единоличного лидера новой волны глобализации взяли на себя Соединенные Штаты. Глобализация по-американски достигла своего пика на рубеже XX–XXI веков. Соединенные Штаты Америки вступили в нынешнее столетие в расцвете своего могущества. После окончания холодной войны и распада СССР и социалистического лагеря США заняли в глобализирующемся мире доминирующие позиции, далеко опережая по своей экономической, политической, военной и идеологической мощи другие государства. Америка была локомотивом мирового экономического и научно-технического развития. Соединенные Штаты стали лидером в информационной революции и инновациях, создании экономики, основанной на знаниях. На долю США приходилась треть мирового ВВП и свыше 50% капитализации мирового рынка. Американский доллар выполнял функции главной мировой валюты. Бюджет Пентагона составлял около половины мировых военных расходов, что позволяло содержать систему передового базирования вооруженных сил США и приступить к развертыванию нового поколения военной техники. Кроме того, американскими союзниками были практически все развитые страны.

Все это давало основания США претендовать на роль единственной сверхдержавы в однополярной системе международных отношений. Эти претензии опирались не только на собственную мощь США, но и на американское доминирование в ведущих международных финансово-экономических институтах (Всемирный банк, Международный валютный фонд, Всемирная торговая организация), определявших «правила игры» на мировой арене. Стратегия США была направлена на то, чтобы не допустить появления равного по силам соперника, каким был Советский Союз.

Успешное развитие США привело к формированию ряда отличительных черт американской социально-экономической модели. В силу ряда причин ее важнейшей особенностью стал чрезвычайно высокий уровень частного потребления, который достиг в начале XXI века 77% ВВП. Экономическое процветание США обеспечивало чрезвычайно высокий уровень жизни американцев. На рубеже веков был сделан упор на всемерное развитие частной инициативы, ограничение роли государственного регулирования рынка, сокращение подоходных налогов. Джордж Буш-младший провозгласил в 2004 году создание в США «общества собственников», призывая американцев к покупке жилья и ценных бумаг.

Этому способствовало бурное развитие финансово-кре-дитных отношений в соответствии с неолиберальными концепциями, возобладавшими в Вашингтоне с 1980-х годов. Низкая процентная ставка привела к лавинообразному росту задолженности и снижению доли накоплений. В 2005 году доля частных накоплений в реальном доходе американцев составила всего 1,5% (в 1980 г. — 9,8%)1.

Однако уже в первом десятилетии нынешнего века Соединенные Штаты Америки столкнулись с острым кризисом, поразившим финансово-экономическую, политическую и военную сферы. Процветание было нарушено Великой рецессией. В конце 2007 года в США начался новый финансово-экономический кризис, который длился 18 месяцев (до июня 2009 г.) и оказался самым продолжительным за послевоенную историю.

Несомненно, провозглашенные цели глобального масштаба превосходили возможности даже такой мощной державы, как США. Перенапряжение сил Соединенных Штатов было, видимо, неизбежным. Это проявилось уже во второй половине прошлого десятилетия.

Ситуацию усугубили просчеты самонадеянной администрации Джорджа Буша-младшего, в период пребывания у власти которой был принят ряд решений, имевших тяжелые последствия.

Во-первых, была чрезмерно переоценена эффективность неолиберальной экономической модели, установившейся в США в конце XX — начале XXI века. Самое крупное в американской истории снижение подоходных налогов в 2001 и 2003 годах привело к падению доходов федерального правительства почти на четверть — примерно до 17% ВВП. В то же время государственные расходы не сократились, а существенно увеличились, причем не только военные, но и социальные (медицинская помощь пенсионерам). В результате профицит государственного бюджета быстро превратился в дефицит.

Вместе с тем практически прекратился рост жизненного уровня основной части американского среднего класса, поскольку налоговые реформы привели к еще большему перераспределению дохода в пользу наиболее богатого слоя налогоплательщиков.

Во-вторых, дерегулирование финансовых рынков привело к нарастанию спекулятивной волны так называемых третичных финансовых инструментов (деривативов), в результате чего возник колоссальный разрыв между стоимостью некоторых видов ценных бумаг и их реальным обеспечением. В эту вакханалию оказались вовлечены и ведущие банки и инвестиционные компании Уолл-стрит. В конце концов финансовая пирамида рухнула. Финансовая система США оказалась в состоянии паралича, начался резкий спад ВВП и рост безработицы.

В-третьих, сказалась порочная практика манипулирования процентной ставкой Федеральной резервной системы, которая приводила к искусственному стимулированию экономической активности, в частности, возникновению ипотечного «пузыря» в сфере жилищного строительства (под лозунгом осуществления американской мечты — приобретения своего дома максимальным количеством граждан). Тем временем ускорился перенос промышленного производства за рубеж (аутсорсинг), что усугубило так называемую деиндустриализацию и разбухание сферы услуг.

В-четвертых, администрация Джорджа Буша-младшего начала две крупномасштабных войны «по выбору» на Среднем Востоке — в Афганистане и Ираке. Быстро разгромив регулярные армии режимов Талибов и Саддама Хусейна, США увязли в затяжной противопартизанской войне, к чему Пентагон не был готов. Попытки стабилизировать политическую ситуацию в оккупированных странах к успеху не привели.

Участие в двух долговременных военных конфликтах потребовало крупных затрат. Однако впервые в американской истории война велась без повышения налогов. Расходы на Ирак и Афганистан (свыше 1 трлн долл.) стали дополнительной причиной роста дефицита государственного бюджета США.

В-пятых, попытка использовать шок, потрясший американское общество в результате террористической атаки 11 сентября 2001 года, для того чтобы обеспечить национальное единство под ура-патриотическими лозунгами, не принесла долгосрочного выигрыша. К концу второго срока пребывания у власти Буша-младшего страну захлестнули антивоенные настроения. Ситуацию усугубило начало самого тяжелого со времен Великой депрессии финансово-экономического кризиса, получившего название Великая рецессия. Возник кризис доверия к политическому курсу Вашингтона, к основным государственным и экономическим институтам, сопровождавшийся потерей американским обществом характерного для Соединенных Штатов оптимизма, веры «в светлое будущее».

В-шестых, в США происходят демографические сдвиги, которые отражаются на различных областях общественно-политической жизни страны. Еще 30–40 лет назад белые англосаксы-протестанты перестали быть большинством населения, ядром, вокруг которого сложилась и развивалась американская нация. Ныне демографические изменения нарастают, и в середине XXI века в США белых будет не более 50%, свыше 30% населения будут составлять испаноязычные американцы, далее по численности следуют азиаты (выходцы из стран Восточной Азии в первую очередь), потом афроамериканцы.

Ситуация, в которой оказались США в конце первого десятилетия XXI века, приобрела черты системного кризиса, охватившего все стороны жизни страны. Размах и глубина этого кризиса требовали внесения существенных коррективов во внутреннюю и внешнюю политику Вашингтона.

Потерпела крах стратегия консолидации однополярного мира во главе с США как единственной сверхдержавой. Влияние и престиж Америки на мировой арене заметно уменьшились, усилилась тенденция к формированию многополярного мира, к полицентризму. Опережающими темпами развивались Китай, Индия, Бразилия. Вышла из кризиса Россия. В то же время по ряду вопросов возникли расхождения между США и другими развитыми странами Запада. Отношения между США и Европейским союзом приобрели неоднозначный характер. Значительный ущерб единству Запада нанесли односторонние военно-силовые действия администрации Дж. Буша-младшего, прежде всего — война в Ираке. Зашли в тупик попытки довести до конца либерализацию международной торговли под эгидой ВТО. Завязнув на многие годы в иракской войне, США начали утрачивать контроль над развитием событий в мире.

Главным приоритетом администрации Барака Обамы изначально было и остается преодоление последствий острейшего экономического кризиса. В первые дни своего президентства главный упор Барак Обама был обязан сделать на предотвращении повторения Великой депрессии, принятии пакета чрезвычайных мер по стимулированию экономики. Как в свое время Франклин Рузвельт, он должен был предложить Америке новый «Новый курс», спасая рынок резким усилением прямой и косвенной роли государства. Общая стоимость этого пакета составила около 800 млрд долл.

Администрация Обамы значительно расширила социальные функции государства, получившие в США меньшее развитие, чем во многих других странах Запада. Центральное место в социально-экономической политике Белого дома заняла попытка радикальной реформы системы здравоохранения. Поскольку в Соединенных Штатах нет всеобщей системы медицинского страхования, новый президент попытался ликвидировать этот пробел.

В то же время Обама не мог откладывать в долгий ящик пересмотр американской внешней и военной политики. Перед ним стояла задача разработать стратегию приспособления США к реалиям полицентричного мира. Вашингтон попытался сократить возникший разрыв между сверхдержавными претензиями и ограниченными возможностями их реализации. Задача Обамы — не допустить сокрушительного поражения в Ираке и Афганистане, провести организованное отступление («перегруппировку»), закрепиться на заранее подготовленных позициях.

Вместе с тем наметилось возвращение США в междуна-родно-правовое поле. Обама отверг подход администрации Буша, в основу которого была положена концепция «глобальной войны против терроризма», а под международным терроризмом понимался «исламофашизм».

На смену обанкротившейся политике односторонних силовых действий была предложена новая стратегия, лозунгом которой стала «умная сила» (smart power). Речь шла о применении в первую очередь невоенных инструментов продвижения американских интересов на международной арене.

Стратегия национальной безопасности Обамы, принятая в мае 2010 года, как и все предыдущие документы такого рода, делает упор на поддержание американского лидерства в мире. Вместе с тем подход нынешнего руководства США содержит ряд важных нововведений не только тактического, но и стратегического характера. Впервые в стратегии предлагается интегрировать основные инструменты американской мощи: дипломатию, военную силу, экономические инструменты, разведку; силы обеспечения внутренней безопасности. Тезис о перенапряжении сил США повторяется в тексте документа три раза. Неоднократно говорится и о том, что ни одна страна не в состоянии нести бремя ответственности в одиночку. Фактически признается, что «единственная сверхдержава» не состоялась.

Это не означает, что администрация Обамы вообще отказывается от применения военной силы в качестве инструмента политики. Руководители США хотят избежать сокрушительного поражения в Ираке и Афганистане. Новая стратегия предусматривала вывод основной части американских войск из Ирака в 2011 году и (после временной эскалации) из Афганистана в 2014 году. Фактически было признано, что как в Ираке, так и в Афганистане американская победа недостижима.

Администрация Обамы сделала упор на многосторонние усилия, укрепив ослабевшее при Буше-младшем единство западного сообщества. Приоритет был отдан взаимодействию с американскими союзниками в Европе, преодолению расхождений по таким вопросам, как война в Ираке, расширение Североатлантического альянса за счет бывших советских республик, развертывание ПРО в Восточной Европе. Вашингтон также добивался увеличения вклада западноевропейских государств в акции НАТО в Афганистане. В то же время были приняты меры по более тесной координации позиций США и Европейского союза по таким вопросам, как преодоление мирового финансово-экономического кризиса и борьба против глобального потепления.

В Азии особое внимание уделялось развитию сотрудничества с Японией, Австралией и новым стратегическим партнером США — Индией. Помимо прочего, такой подход должен укрепить американские позиции в отношении Китая, который в обозримом будущем может превратиться в державу, сопоставимую по своей мощи с Соединенными Штатами.

Новая Стратегия национальной безопасности отмечает «диффузию мощи в мире»2. Признается, что на планете растет число новых «центров влияния», с которыми США необходимо взаимодействовать. Список этих центров включает Китай, Индию и Россию. Кроме того, упоминаются региональные «центры влияния». Среди них — Бразилия, Индонезия, Южная Африка, Саудовская Аравия, Нигерия, Кения.

Изменился и подход Вашингтона к Москве. В Стратегии национальной безопасности было провозглашено, что США намерены «строить стабильные, существенные, многомерные отношения с Россией, основанные на общих интересах»3. В частности, отмечается необходимость развития «партнерства для борьбы с насильственным экстремизмом, особенно в Афганистане». Кроме того, заявлялось о «поддержке новых торговых и инвестиционных соглашений».

Вместо политики сдерживания администрация Обамы объявила о перезагрузке американо-российских отношений. В результате был сделан упор на заключение нового Договора СНВ, отменены или заморожены основные программы стратегической ПРО, отодвинут на задний план вопрос о расширении НАТО за счет Украины и Грузии. Изменилась тональность подхода к России. Администрация Обамы продемонстрировала готовность к конструктивному диалогу с Москвой и поиску компромиссных, взаимоприемлемых решений накопившихся проблем.

В российско-американских отношениях были разные этапы (табл. 1, 2). Хотя во время Второй мировой войны Москва и Вашингтон были союзниками в борьбе против общего врага, но на протяжении почти всей второй половины ХХ века две страны вели ожесточенное идеологическое, политическое и военное соперничество.

Таблица 1

Россия и США в разных моделях системы


международных отношений

Система международных отношений

Российско-американские отношения

Традиционная многополярность


(1776–1945 гг.)

Слабое взаимодействие или союзничество

Биполярность (1946–1991 гг.)

Глобальное противоборство

Однополярность (1992–2008 гг.)

Доминирование США

Новая многополярность: формирование полицентричной системы в условиях глобализации XXI в. (2009 г. — ?)

«Перезагрузка»

Таблица 2

Взаимодействие интересов России и США

Система международных отношений

Российско-американские отношения

Традиционная многополярность (1776–1945 гг.)

Невзаимодействие или параллельные интересы

Биполярность (1946–1991 гг.)

Конфронтация

Однополярность (1992–2008 гг.)

Расходящиеся или параллельные интересы

Новая многополярность: формирование полицентричной системы в условиях глобализации XXI в. (2009 г. — ?)

Совпадающие интересы или невзаимодействие

Россия и США успешно взаимодействовали в рамках многополярной системы и четырежды становились союзниками (во время Войны американских колоний за независимость, Гражданской войны в США, Первой и Второй мировых войн). Разрядка, наступившая после 50 лет холодной войны, не переросла в полномасштабное партнерство. В последнее время вновь нарастают расхождения между США и Россией, на грани развала оказался режим контроля над вооружениями.

Распад СССР и Варшавского договора, исчезновение мировой социалистической системы привели к окончанию холодной войны и ликвидации биполярной структуры международных отношений в начале 1990-х годов. В этих условиях радикально изменилась и модель российско-американских отношений. Исчезла идеологическая непримиримость. Вместо борьбы двух экономических систем на первый план выдвинулись проблемы интеграции в глобальный рынок.

Перестав быть сверхдержавой, Россия не имеет геополитических интересов, требующих вовлечения в любой конфликт. Москва больше не является глобальным соперником Вашингтона, его оппонентом при возникновении любого международного кризиса.

В военной сфере можно констатировать отсутствие каких бы то ни было рациональных причин для ядерной войны между Россией и США. Но есть опасное наследие — огромные ядерные арсеналы, в свое время созданные для войны друг против друга.

Существует их объективная заинтересованность в том, чтобы снизить ядерную угрозу. Вместе с тем Россия и США имеют общий интерес в предотвращении многосторонней гонки ядерных вооружений. Наконец, Россия и США столкнулись с общей угрозой — международным терроризмом. Все это давало основания полагать, что бывшие противники имеют возможность стать стратегическими партнерами, вернувшись к модели взаимодействия, которая неоднократно действовала до возникновения биполярного соперничества.

Не случайно после 1991 года стратегическое партнерство трижды провозглашали американские президенты Джордж Буш-старший, Билл Клинтон и Джордж Буш-младший, а также их российские коллеги — Борис Ельцин и Владимир Путин. Но надежды на успех не оправдывались.

Во-первых, каждый раз за декларациями не следовало практических мер по созданию постоянно действующих структур. Точнее говоря, принимались полумеры, которые не могли оказаться эффективными. Разрозненные усилия не были связаны каким-то общим стратегическим замыслом, носили эпизодический характер и, за редким исключением, не имели серьезных последствий. За полтора десятилетия постоянно действующие институты стратегического партнерства так и не были созданы. Все «партнерство» держится на президентах и их декларациях.

Во-вторых, не была создана международно-правовая база стратегического партнерства. Правда, дважды Россия и США подписали новые соглашения о сокращении ядерных вооружений: в 1993 году — Договор о СНВ-2, который так и не вступил в силу, и в 2002 году — Договор о СНП. Но эти соглашения касались, как и в годы холодной войны, «негативных правил»: чего нельзя делать. «Позитивные правила» типа договора о взаимной безопасности или соглашения о борьбе с терроризмом не были установлены.

Размывались даже «негативные правила» военно-страте-гического соперничества. Односторонний выход США из Договора по ПРО поставил под вопрос эффективность всего режима контроля над вооружениями. Мораторий на ДОВСЕ также сыграл свою роль.

В-третьих, у стратегического партнерства Москвы и Вашингтона не было экономической основы. На долю России приходится меньше 1% американской внешней торговли и экспорта капитала.

В-четвертых, у стратегического партнерства России и США нет внутриполитической базы. Во многом это объясняется слабостью экономических взаимосвязей, так как именно бизнес обычно выступает лоббистом политического сотрудничества. Но зато есть хорошо организованные группы, связанные с ВПК, лоббистские усилия которых направлены против сокращения вооружений, развития военного и политического сотрудничества.

Наконец, формирование новой модели партнерства России и США происходило в условиях резкого усиления асимметрии потенциалов и интересов двух стран. В Вашингтоне однозначно истолковали окончание холодной войны как свою «победу». В этих условиях стратегия американского руководства направлена на консолидацию однополярной системы международных отношений, закрепление за Соединенными Штатами роли единственной сверхдержавы.

Похоже, администрация Буша-младшего была убеждена в том, что Россию можно и дальше ставить перед свершившимся фактом, разъясняя Москве, что действия Вашингтона якобы не угрожают ее интересам.

События августа 2008 года показали, что у Соединенных Штатов практически нет серьезных рычагов для немедленного экономического нажима на Россию. Слабость американо-российских экономических связей не дает возможности вводить эмбарго или прекращать помощь. Показательно, что США даже не поставили вопрос об отмене программы Нанна—Лугара, поскольку продолжение этой программы отвечает американским стратегическим интересам не меньше, чем интересам России.

Многие в России скептически восприняли провозглашение администрацией Барака Обамы «перезагрузки», подозревая, что декларации вновь не будут подкреплены конкретными делами. Но в американской политике произошли реальные подвижки, когда США начали действительно, а не на словах учитывать интересы России в подходе к целому ряду ключевых вопросов. Конечно, между двумя странами все еще остается немало разногласий. Тем не менее на первый план начинает выходить поиск договоренностей, отражающих интересы обеих сторон.

1. Вашингтон отказался от патерналистского тона в отношении Москвы. Исчезла доминировавшая недавно антироссийская риторика, возрождавшая пропагандистские штампы времен холодной войны. Изменилась не только тональность отношений. Нынешнее американское руководство перестало демонстративно игнорировать российскую позицию. Администрация Обамы в целом ряде случаев продемонстрировала готовность к конструктивному диалогу и поиску компромиссных, взаимоприемлемых решений накопившихся проблем.

2. В апреле 2010 года был подписан новый Договор СНВ, который, в отличие от Московского договора 2002 года, не навязывает России односторонних уступок, а позволяет нам поддерживать баланс стратегических ядерных сил, сохраняя примерный паритет на пониженном уровне, который не требует чрезмерного напряжения для нашей экономики. Россия в состоянии выбрать наиболее целесообразный вариант модернизации своего ядерного потенциала, состава и структуры своих СЯС. Улучшен и механизм проверки и верификации, что отвечает российским интересам. Таким образом, режим контроля над вооружениями получает второе дыхание. Это имеет важное значение для двусторонних отношений и создает предпосылки для разработки форм и методов поддержания стратегической стабильности в многополярном мире XXI века.

3. Администрация Обамы в 2009 году отменила или заморозила все программы стратегической противоракетной обороны, являвшиеся приоритетными для администрации Джорджа Буша-младшего. Упор перенесен на региональную ПРО, которая не может угрожать российским МБР по крайней мере до 2018–2020 годов. Де-факто США будут оставаться в рамках Договора по ПРО до конца нынешнего десятилетия. Следовательно, сохранится и модель взаимного ядерного сдерживания, которую Вашингтон яро пытался сломать в прошлом десятилетии.

4. Отложен в долгий ящик вопрос о принятии в НАТО Украины и Грузии, которому администрация Буша отдавала приоритет. А ведь эта проблема еще недавно была одним из главных источников напряженности в российско-американских отношениях. Новая стратегия НАТО, судя по всему, не отказывается от идеи дальнейшего расширения блока, но больший упор делает на развитие военного сотрудничества с Россией.

5. Хотя США отказываются признать СНГ зоной «привилегированных интересов» России, здесь также наметился отход от жесткого противостояния. Вашингтон достаточно спокойно отнесся к политическим переменам в Киеве и российско-украинскому сближению. После очередной революции (или переворота) в Киргизии Россия и США не стали поддерживать разные стороны, а помогли новому правительству.

6. Появились первые признаки позитивных экономических сдвигов. В Палате представителей США впервые за многие годы прошли слушания о возможной отмене поправки Джексона—Веника. Вступило в силу соглашение о сотрудничестве с Россией в области ядерных технологий («сделка 1–2–3»). Отменены без всяких условий американские санкции против «Рособоронэкспорта» и МАИ. Возобновились серьезные переговоры о принятии Москвы в ВТО.

Есть определенные подвижки и в позиции России. Мы заключили соглашение о транзите американских военных грузов и личного состава через нашу территорию в Афганистан. Россия также поддержала умеренные экономические санкции против Ирана, чего добивались США. Это не значит, что у Москвы и Вашингтона уже выработаны единые позиции по Афганистану и Ирану. Но все же Россия и США демонстрируют наличие общих интересов в борьбе с «Аль-Каидой» и талибами, а также распространением ядерного оружия и угрозой ядерного терроризма.

Москва и Вашингтон подтвердили свое намерение поддерживать паритет стратегических ядерных сил на самом низком уровне за последние четыре десятилетия. Такая модель стратегической стабильности позволила значительно сократить количество ядерных вооружений — примерно в четыре раза по сравнению с максимальным уровнем, достигнутым в разгар холодной войны.

Установленные Пражским договором потолки фактически не принуждают Россию сокращать имеющиеся стратегические наступательные силы в отличие от предыдущих договоров, которые запрещали или ограничивали количество наших тяжелых ракет, а также мобильных МБР с разделяющимися головными частями. Эти ограничения исчезли, и Договор позволяет нам производить модернизацию наших стратегических сил, поскольку старое советское вооружение давно уже отслужило свой срок. Каждая сторона теперь самостоятельно определяет состав и структуру своих стратегических сил. Россия имеет возможность модернизировать моноблочные MБР, оснащая их РГЧ ИН, что раньше было запрещено, и новые системы морского базирования.

Таблица 3

Суммарные количества СНВ России и США на 5 февраля 2011 г.

Наименование СНВ

Россия

США

Развернутые МБР, БРПЛ и ТБ

521

882

Боезаряды на развернутых МБР, БРПЛ, ядерные боезаряды, засчитываемые за развернутыми ТБ

1537

1800

Развернутые и неразвернутые ПУ МБР, ПУ БРПЛ и ТБ

865

1124

Источник: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.mid.ru/brp_4.nsf/0/0353BD20BC57AEF1C32578BC005FEE29.

Сокращаться придется только Соединенным Штатам, пусть и не очень сильно. По предварительной оценке, американцам придется вывести из боевого состава своих стратегических сил более 100 МБР, БРПЛ и ТБ. Системы СНВ нового поколения Пентагон планирует к развертыванию в 2020–2040 годах, то есть после истечения действия срока нового договора.

Новый Договор СНВ рассчитан на 10 лет. Это значит, что до конца нынешнего десятилетия стратегическая стабильность в ракетно-ядерной сфере будет сохраняться.

Сегодняшняя Россия в отличие от Советского Союза не обладает паритетом с Соединенными Штатами по экономической мощи, по политическому весу и по пропагандистским возможностям. В идеале, конечно, хотелось бы иметь паритет во всех этих областях. Но новый Договор СНВ эту задачу решить не может.

России, чтобы не опуститься ниже установленной Пражским договором планки в 700 единиц развернутых носителей, придется решить сложную двуединую задачу: выводя из боевого состава стратегических ядерных сил носители с истекающим эксплуатационным ресурсом (а число таких носителей составит несколько сотен), взамен вводить такое количество новых носителей, которое компенсировало бы потери.

Здесь уместно поставить другой вопрос — а надо ли России перенапрягаться, как в советские времена, и стремиться к достижению паритета с США по количеству стратегических носителей? Как представляется, России по этому показателю не следует гнаться за США. Ведь главное для нее — обладать таким потенциалом стратегических ядерных сил, который способен обеспечить полноценное ядерное сдерживание, а эта задача решаема и при дисбалансе по числу носителей.

Не секрет, что российско-американский военный баланс не ограничивается только стратегическими ядерными вооружениями. По другим компонентам военного баланса, которые новый договор не затрагивает, США вместе со своими союзниками по НАТО продолжают сохранять и даже укреплять свое превосходство.

С сокращением ядерного оружия центр тяжести в гонке вооружений переносится в сферу обычных вооружений. Военный бюджет США почти в 20 раз превосходит оборонные расходы России. Это будет сказываться на эволюции военного баланса в обозримом будущем.

Противники Обамы обвиняли Белый дом в неоправданных уступках Москве по всем вопросам. В первую очередь это касается противоракетной обороны, которая для Республиканской партии уже давно стала «символом веры» в абсолютную неуязвимость Америки. Кроме того, оппозиция упрекает администрацию в «предательстве» американских клиентов в Восточной Европе, а также отказе от продолжения «оранжевых» революций на постсоветском пространстве. По существу критики Обамы обвиняют его в отказе от курса на возврат к стратегии «сдерживания» России и призывают к жесткому давлению на Москву по всем вопросам.

В политическом истеблишменте США, прежде всего в Республиканской партии, стал активно выдвигаться тезис о необходимости перехода к «сдерживанию» России. Согласно их оценке, в Москве установился «авторитарный режим», который проводит «неоимперскую политику». На основании войны делается вывод, что, во-первых, Россия добивается признания постсоветского пространства и даже Восточной Европы зоной ее привилегированных интересов; во-вторых, Москва, используя энергетические рычаги, стремится чуть ли не к «финляндизации» Европы; в-третьих, российская политика направлена на подрыв всей ныне существующей однополярной системы международных отношений.

Ратификация нового Договора СНВ — это важный шаг вперед для отношений между США и Россией, а также реализации стоящих перед нами более общих задач, связанных с нераспространением вооружений. Это первое соглашение по контролю вооружений за 8 лет и первое подписанное и проведенное через Сенат президентом-демократом.

В 2009 году администрация Обамы пересмотрела подход к стратегической противоракетной обороне. США опять официально признали взаимосвязь между стратегическими наступательными и оборонительными вооружениями. Нынешнее американское руководство де-факто считается с возражениями России против развертывания стратегической противоракетной обороны, но не намерено заключать новый Договор по ПРО, хотя США пока все еще остаются в рамках ключевых ограничений, которые устанавливал Протокол 1974 года (не более 100 ракет-перехватчиков).

Проблема ПРО не закрыта и не могла быть закрыта новым Договором СНВ. Хотя, как отмечалось выше, до конца нынешнего десятилетия она не будет создавать серьезную угрозу взаимному ядерному сдерживанию. Но уже к середине нынешнего десятилетия у США, помимо 30 стратегических перехватчиков GBI (и еще 8 в резерве), будет уже примерно 850 нестратегических перехватчиков типа SM-3 и THAAD. Правда, эффективность этих систем, по мнению ряда независимых экспертов (среди них — хорошо у нас известный профессор Массачусетского технологического института Теодор Постол и его коллега, профессор Корнеллского университета Джордж Льюис), не слишком велика. Но даже по плану администрации Обамы будет разрабатываться модификация ракеты SM-3 Block IIB, которая якобы сможет перехватывать МБР. Причем 48 таких перехватчиков намечается в 2018 году развернуть в Польше и Румынии. Это может привести к повторению кризиса. Несомненно, наличие таких планов будет играть дестабилизирующую роль, а после 2020 года — создавать реальную угрозу.

Таким образом, открылось «окно возможностей» для нормального, взаимовыгодного взаимодействия Москвы и Вашингтона в дальнейшем. Однако российско-американские отношения все еще остаются достаточно хрупкими и уязвимыми для различных негативных факторов.

Сегодня можно констатировать, что отношения между двумя странами достигли самой высокой точки за последние 20 лет. Необходимо консолидировать достигнутое и наметить дальнейшие шаги по развитию российско-американского сотрудничества на ближайшие годы, несмотря на сохраняющиеся разногласия по некоторым вопросам.

В целом можно говорить о значительном потенциале экономического сотрудничества между Россией и США даже при нынешних весьма несовершенных условиях. Конкретный ход событий будет определяться стратегическими интересами обеих стран, а также усилиями по преодолению существующих у обеих сторон барьеров и предубеждений.

Особый упор целесообразно сделать на развитие торговли и инвестиций. Ведь без экономической основы отношения между Вашингтоном и Москвой будут оставаться нестабильными. При этом наиболее перспективным видится сотрудничество в области ядерной энергетики. Но, по большому счету, модернизация России требует широкого привлечения американских технологий и капиталов.

Еще одна приоритетная задача — развитие взаимодействия в сфере ПРО. Альтернативой сотрудничеству может стать только возврат США, особенно в случае прихода к власти республиканцев, к эшелонированной стратегической ПРО Буша-младшего и даже «звездным войнам» времен Рейгана. Здесь пора переходить от обсуждения угроз к конкретным договоренностям о способах их парирования — обмене информацией в режиме реального времени, зонах ответственности, проведении учений и т.п. Только в том случае, если проблема ПРО превратится из источника конфликта в сферу сотрудничества, отношения между Вашингтоном и Москвой приобретут действительно устойчивый и долговременный характер.

Конечно, многое зависит и от России. Сможет ли Москва, не поступаясь своими интересами, сформулировать новые инициативы, которые позволят вывести российско-американские отношения из тупика? Видимо, от российской дипломатии потребуется разработка новых подходов к таким вопросам, как ядерное разоружение, нераспространение, ПРО, Афганистан, а также к глобальным финансово-экономическим и экологическим проблемам.

Если удастся закрепить достижения последних лет и добиться серьезного прогресса в новых сферах, то российско-американское партнерство может наконец-то превратиться из деклараций в реальность. Это сыграло бы важную роль в поддержании стратегической стабильности в многополярной системе международных отношений в XXI веке.

***

В целом можно констатировать, что администрация Барака Обамы признала остроту проблем, с которыми столкнулись Соединенные Штаты, и попыталась осуществить своего рода «перестройку по-американски», внеся серьезные коррективы во внутреннюю и внешнюю политику Вашингтона. Однако, как показали дальнейшие события, реализация этой программы столкнулась с серьезными препятствиями.

Сокращение налогов при Буше-младшем, высокая стоимость войн в Ираке и Афганистане, огромные расходы на спасение финансовой системы и автомобильной промышленности привели к колоссальному дефициту федерального бюджета. Разрыв между доходами и расходами достиг 9–10% ВВП. В результате резко увеличился государственный долг Соединенных Штатов. Чтобы ликвидировать возникшие «ножницы», надо сокращать расходы и повышать налоги. Но это политически невозможно в условиях жесткого противостояния двух партий, когда демократы хотят увеличивать социальные расходы, а республиканцы требуют еще больше снизить налоги.

Обама встретил жесткое противодействие практически по всем вопросам со стороны Республиканской партии, которая ушла в бескомпромиссную оппозицию. После сокрушительного поражения на выборах 2008 года произошла консолидация республиканцев на крайне правой идеологической платформе. На выборах в Конгресс в 2010 году республиканцы одержали победу, вернув себе контроль над Палатой представителей и увеличив свое представительство в Сенате.

В результате вновь возникла ситуация так называемого разделенного правления, когда контролирующая исполнительную власть партия блокируется оппозицией, использующей рычаги законодательной власти. Используя «власть кошелька», которая принадлежит Палате представителей, Республиканская партия попыталась сорвать социально-экономические реформы администрации Обамы, предотвратить дальнейшие меры по стимулированию рынка путем увеличения государственных расходов и сорвать отмену налоговых сокращений, которые были приняты в начале срока правления администрации Буша-младшего.

В августе 2011 года США оказались на грани технического дефолта в результате ультимативного отказа республиканцев увеличить размеры государственного долга. Это резко ослабило бы роль доллара в мировой финансовой системе и нанесло бы тяжелый удар по экономике США. Лишь в самый последний момент Белый дом смог договориться с руководителями Республиканской партии о сокращении государственных расходов на 2 трлн долл. в течение 10 лет. Дальнейшие сокращения дефицита должны быть предложены специальной комиссией Конгресса, созданной на паритетной основе. Если компромисс не будет достигнут, то последует автоматическое сокращение бюджета, включая военные расходы.

Ясно, что американское государство живет не по средствам. Расходы превышают в полтора раза доходы федерального казначейства. Поскольку уровень налогообложения в США крайне невелик по сравнению с другими развитыми странами и даже с тем уровнем, который поддерживался до прихода к власти Буша-младшего, сокращение дефицита невозможно без существенного увеличения налогового бремени — примерно на 5% ВВП. Но в условиях снижения уровня жизни, вызванного, в частности, последствиями экономического кризиса 2008–2010 годов, американское общество не готово к повышению налогов. Но не готово общество и к отказу от социальных расходов.

Можно напомнить, что в 1991 году президент-республика-нец Джордж Буш-старший и лидеры Демократической партии, контролировавшие Конгресс, заключили «Большой компромисс», предусматривавший сокращение расходов и повышение налогов. Это позволило обеспечить экономическое процветание Соединенных Штатов в 1990-е годы и превратить бюджетный дефицит в профицит.

Но сегодня расклад политических сил в США иной. В Республиканской партии практически не осталось умеренных либералов, а в Демократической партии — консерваторов. Идеологические различия между двумя партиями значительно возросли. Это затрудняет выработку двухпартийной позиции по многим вопросам, ведет к постоянному противостоянию.

Межпартийное противостояние затронуло и вопросы внешней политики. Особенно жестко Республиканская партия выступила против провозглашенного Обамой лозунга ядерного разоружения. Среди республиканцев по-прежнему сильны позиции неоконсерваторов, которые могут занять ключевые посты в случае прихода республиканцев к власти. При следующей республиканской администрации можно ожидать рецидивов силовой, юнилетаристской политики в духе Рейгана и Буша-младшего. Для Республиканской партии ПРО стало таким же «символом веры», как снижение налогов. Похоже, что подавляющее большинство республиканцев ныне выступает в принципе против контроля над вооружениями.

Ключевые решения могут быть приняты только после выборов 2012 года. За это время бюджетная ситуация в США вряд ли улучшится. К тому же нельзя исключать появление новой волны финансово-экономического кризиса, о чем предупреждают некоторые эксперты. Более того, если в Вашингтоне сохранится ситуация раздельного правления, когда, например, демократы будут контролировать Белый дом, а республиканцы — Конгресс, достижение «Большого компромисса» и после 2012 года окажется маловероятным.

Внутриполитическая ситуация в США становится все менее предсказуемой. Однако в обозримом будущем центральной осью внутриполитических дискуссий в стране останется вопрос о роли и месте государства (прежде всего в лице федеральных властей) в американском обществе, хотя ни Республиканская, ни Демократическая партии не смогли выдвинуть убедительных планов решения стоящих перед страной проблем.

Тот факт, что американская политическая элита в угаре межпартийной борьбы создает искусственную угрозу дефолта федерального правительства, заставляет задуматься о том, насколько Соединенные Штаты способны поддерживать свое лидерство в мире. Неспособность Вашингтона решить давно назревшие экономические вопросы создает угрозу длительной стагнации и даже новой рецессии.

Следует отметить, что администрация Обамы не смогла добиться особых успехов на мировой арене, хотя сам нынешний президент в 2009 году получил Нобелевскую премию мира. Не удалось завершить на приемлемых для США условиях войны в Ираке и Афганистане. Зашел в тупик процесс израильско-палестинского урегулирования под американским патронажем. Вашингтон не смог добиться прекращения ядерных программ Северной Кореи и Ирана. Сложным и противоречивым оказалось развитие американо-китайских отношений.

Весной 2011 года Белый дом неожиданно ввязался в военную операцию в Ливии, что вызвало недоумение Конгресса, поскольку это было сделано без его согласия, вопреки Закону о военных полномочиях 1973 года. Правда, достижениями Обамы считаются «перезагрузка» российско-американских отношений и уничтожение бен Ладена и Каддафи.

Следует отметить, что в условиях жесткой конфронтации между республиканцами и демократами практически по всем прочим вопросам лидеры обеих партий в Конгрессе проявили удивительную солидарность в подходе к ливийской войне, не допуская принятия решений, которые могли бы заставить Белый дом прекратить военную операцию. Громко протестуя против игнорирования роли законодательной власти, руководство Демократической и Республиканской партий в Конгрессе де-факто поддержали войну, во всяком случае не предприняли никаких действий для ее прекращения.

Показательно, что неоконсерваторы, ненавидящие Обаму, фактически солидаризировались с администрацией в отношении ливийской войны, хотя и критиковали Белый дом за непоследовательность и медлительность.

В то же время антивоенная оппозиция представляла собой «противоестественную коалицию», которая включала значительную часть либералов-демократов и консерваторов-республиканцев, в том числе многих сторонников движения чаепития. Пожалуй, Ливия — это единственный вопрос, по которому они могли выступать совместно.

Внешнеполитический подход Обамы был интерпретирован как «лидирование сзади». Журнал «Нью-Йоркер» охарактеризовал его следующим образом: «Это определение лидерства отличается от традиционного для Америки и основывается на двух невысказанных убеждениях: сравнительная мощь США уменьшается, в то время как мощь таких соперников, как Китай, растет; США ненавидят во всем мире». Поэтому защита «интересов и идеалов США требует скрытности и скромности, а не только военной мощи»4.

Война в Ливии может стать поворотным моментом для нынешней администрации США, моделью нового подхода Вашингтона к военной интервенции. Барак Обама, провозгласивший стратегический курс на отказ от односторонних действий и упор на многосторонние коалиции, неожиданно для себя ввязался в новую войну с неясными целями, которая могла приобрести затяжной характер, хотя администрация обещала, что боевые действия продлятся всего несколько дней или недель. Нельзя исключать, что тактическое маневрирование Обамы способно в дальнейшем приобрести характер стратегического разворота, как это в свое время произошло с администрацией Клинтона в связи с Югославией. «Изменение режима» в Ливии выглядит как новая версия крестового похода Буша-младшего за демократию и права человека против «оси зла».

Вместе с тем важное значение имеет тот факт, что тактика Обамы в Ливии значительно отличалась от тактики его предшественника в Ираке. «Смена режима в Ираке потребовала 8 лет, тысячи американцев и иракцев потеряли свою жизнь, затраты составили почти триллион долларов. Мы не можем позволить себе повторить это в Ливии»5, — считал Обама.

Похоже, нынешняя администрация США использовала «маленькую победоносную войну» в Ливии для того, чтобы защититься от обвинений в «мягкотелости» и «пацифизме» со стороны республиканцев, подготавливая решения о завершении войн в Ираке и Афганистане. Летом 2011 года было объявлено решение о выводе основных боевых сил США из Афганистана. Сразу же после убийства Каддафи президент Обама объявил о решении полностью вывести американские войска из Ирака до конца 2011 года. Тем самым он продемонстрировал, что выполняет свое предвыборное обещание 2008 года завершить иракскую войну. Судя по всему, военные успехи Обамы (убийство бен Ладена и Каддафи), создав ему репутацию жесткого лидера, способного на «крайние меры», позволили Белому дому надеяться, что вывод войск из Ирака можно будет представить как «победу» Соединенных Штатов. Однако республиканцы приняли это решение в штыки. Лидеры Республиканской партии категорически выступили против полного вывода американских войск.

Можно полагать, что не Ливия, а иракский вопрос выйдет на первый план в дебатах по внешней политике в избирательной кампании в 2012 году.

Президентские выборы 2012 года должны определить перспективы развития США. Вопросы внешней политики не станут главными на выборах, где доминировать будут экономические проблемы.

Вместе с тем США утратили контроль над развитием событий в ряде ключевых регионов, где возросло влияние других держав.

1. В предстоящий период возможности Вашингтона оказывать решающее влияние на ход мирового развития уменьшаются. В США, вероятнее всего, возникнет «иракский синдром». Возможности Пентагона вести крупномасштабную войну в течение ближайшего десятилетия будут ограничены. Ослабеет и американское лидерство в глобальной экономике.

2. Мир возвращается к многополярности, которая может приобрести хаотичный характер, если не будет создана новая система коллективной международной безопасности. При этом будут возрастать роль и влияние Китая и Индии. Основные зоны нестабильности, вероятно, сформируются на Ближнем и Дальнем Востоке.

3. Поражение США в Ираке может вызвать «цепную реакцию» по всему Ближнему Востоку. Неизбежен и уход НАТО из Афганистана. Возможны дальнейшая радикализация исламского мира, рост терроризма, появление новых ядерных государств.

4. Утратив роль единственной сверхдержавы, США будут оставаться наиболее мощным государством в мировой экономике и политике. Однако в отличие от предыдущего периода США будут стремиться обеспечивать свое лидерство, действуя не в одностороннем порядке, а в рамках многосторонних коалиций, выполнять роль регулятора в многостороннем балансе сил.

«На военно-политическом уровне мы остаемся в мире единственной сверхдержавой. Но во всех других отношениях — промышленном, финансовом, образовательном, социальном, культурном — распределение мощи уходит все дальше от американского доминирования»6, — резюмировал известный политолог Фарид Закариа.

«Если американская версия капитализма дискредитирована не полностью, то она по меньшей мере не является более доминирующей», — констатировали председатель Центра глобального развития США Нэнси Бёрдсел и знаменитый политолог Френсис Фукуяма. — В предстоящие годы историки будут рассматривать финансовый кризис как конец американского доминирования в мировых делах. Тенденция к формированию многополярного мира началась гораздо раньше — крушение западных финансовых рынков и медлительность их восстановления лишь ускорили этот процесс»7.

За последнее десятилетие американские позиции в системе международных отношений подверглись заметной эрозии. Доля США в мировых показателях по некоторым ключевым позициям (ВВП, капитализация рынка, позиция доллара в международных валютных резервах) начала сокращаться. В целом США сохраняют свое лидерство в мировой экономике, однако американский отрыв от ряда других ключевых игроков, прежде всего Китая, постепенно сокращается. Соединенные Штаты перестали быть «гипердержавой». Мировая экономика принимает все более полицентричный характер, где наряду с США крупнейшими центрами являются Европейский союз и Китай. Кроме того, заметную роль начинает играть и Индия.

Опрос, проведенный в 22 странах, показал, что в 16 из них большинство считает, что Китай уже опередил или вскоре опередит США в качестве новой глобальной сверхдержавы. Такого мнения, в частности, придерживались 72% французов, 67% испанцев, 65% англичан и 61% немцев. В Китае так считают 63% опрошенных, в России — только 45%8.

Это не означает, что США перестали быть державой номер один на мировой арене. Но отрыв Америки от других великих держав сократился, США становятся «первыми среди равных». Усиливается тенденция к полицентричному миру, который существенно отличается не только от однополярной и биполярной системы международных отношений, но и от «нормальной» многополярности, которая существовала до середины ХХ века.

Новая полицентричность обладает несколькими отличительными чертами.

Во-первых, это многополярность в глобализирующемся мире, который охватывает не один-два, а практически все регионы планеты и в котором задействованы не только все государства, но и многочисленные негосударственные акторы, включая транснациональные корпорации, неправительственные организации, криминальные синдикаты, террористические организации и т.д.

Во-вторых, среди ведущих центров силы представлены не только западная, но и другие цивилизации. В отличие от прежних моделей многополярности нынешняя модель имеет мультицивилизационную основу.

В-третьих, различие в параметрах мощи различных центров силы в значительной степени нивелируется ядерным оружием. Почти все, а в будущем, вероятно, все центры силы будут обладать таким средством сдерживания, как ядерное оружие.

В-четвертых, в новой полицентричной системе отсутствуют общие «правила игры», нормы и институты, которые могли бы эффективно регулировать их взаимодействие — как сотрудничество, так и соперничество.

Это придает неустойчивость и непредсказуемость эволюции современной системы международных отношений, создает угрозу выхода ситуации из-под контроля. С одной стороны, США не отказались пока от претензий на роль единственной сверхдержавы и склонны к рецидивам односторонних силовых действий. С другой стороны, другие центры силы, ощущая новые возможности, не имеют четкого представления о пределах наращивания своего влияния.

Таким образом, можно констатировать, что современная мировая экономическая система имеет многополярный характер. США сохраняют лидерство, но, видимо, должны будут в большей степени считаться с другими центрами экономической силы. Только дальнейшее ослабление позиций доллара как мировой валюты может поколебать конкурентоспособность Америки в глобальной экономике.

Очевидно, что хотя бы до конца нынешнего десятилетия США будут опережать по размерам ВВП другие страны, но разрыв между Соединенными Штатами и Китаем резко сократится. Однако если будет осуществляться объявленная администрацией Обамы программа научно-технических приоритетов, то американская экономика может первой вступить в новый технологический уклад. Это станет важным фактором обеспечения глобального лидерства США.

В ближайшие годы останется на прежнем уровне или, возможно, увеличится превосходство США в военной сфере, хотя по ядерному оружию сохранится российско-американский паритет. Американские вооруженные силы (хотя здесь может вмешаться бюджетный ограничитель) будут оснащаться вооружениями пятого поколения, прежде всего высокоточными обычными вооружениями, которые по своей эффективности будут близки к ядерному оружию. Продолжится и развертывание систем ПРО морского и наземного базирования. Вероятно, будут созданы и новые кибернетические вооружения.

Видимо, сохранится и американское лидерство в сфере глобальной массовой культуры. Вряд ли утратят свое влияние такие инструменты «мягкой силы», как Голливуд. Сохраняя лидерство в информационных технологиях, США могут по-прежнему оказывать решающее воздействие на содержание так называемого виртуального пространства.

Таким образом, утратив роль «единственной сверхдержавы», США в обозримом будущем сохранят позиции наиболее влиятельного государства в системе международных отношений. По своей совокупной мощи (финансовой, экономической, политической, военной и идеологической) Соединенные Штаты будут опережать любой другой центр силы на мировой арене. Но Вашингтон будет играть роль не гегемона, а «первого среди равных» в клубе великих держав в многополярном мире.

Примечания

1 The New York Times. 2011. August 7.

2 National Security Strategy. 2010. May. P. 46.

3 Ibid. P. 44.

4 The New Yorker. 2011. May 2.

5 The Hill. 2011. October 20.

6 Fareed Zakaria. Are America’s Best Days Behind Us? // Time. 2011. March 14.

7 Nancy Birdsall and Francis Fukyuama. The Post-Washington Consensus. Development after the crisis // Foreign Affairs. 2011. March–April. Vol. 90. No 2. P. 46, 52.

8 China Seen Overtaking U.S. as Global Superpower. Pew Global Attitude Project. 2011. July 13.

Ал. А. Громыко

Россия и Евросоюз:


динамика отношений

В начале второго десятилетия XXI века Россия и Евросоюз (ЕС) являются влиятельными региональными и глобальными игроками по широкому кругу экономических, политических и иных вопросов. До начала мирового экономического кризиса они переживали длительный период укрепления своих позиций на международной арене. Для ЕС это стало логическим продолжением его развития с 1950-х годов; для России новый период роста и укрепления сил пришел на смену деструктивных 1990-х годов.

К настоящему времени Москва и Брюссель рассматривают друг друга как чрезвычайно важных партнеров практически во всех сферах жизни. Их отношения проделали за последние два десятилетия большой путь, но и сегодня потенциал для углубления сотрудничества крайне велик. В экономической, научной, культурной сферах, на уровне человеческого общения Россия и ЕС уже представляют собой тесно переплетенный организм. В плане политическом сохраняется немало проблем, однако решение каждой из них возможно. Объективные условия для перехода от ситуации взаимовыгодного сотрудничества, перемежающегося с конкуренцией, к стратегическому партнерству, бесспорно, существуют. Путь к нему зависит в основном от того, насколько стороны будут готовы проявить соответствующую политическую волю и насколько быстро Евросоюз не только в экономическом, но и в политическом плане станет автономным центром принятия решений в мире.

Период кризисных явлений, распространившихся с 2008 го-


да практически на все стороны жизни европейских стран, включая Россию, не только повысил риски в их развитии, но и предоставил новые возможности для модернизации социально-экономических моделей и партийно-политических систем. Кризис показал уязвимость их положения в отношении государств, выходящих на передовые позиции в мире, в первую очередь по показателям экономического роста, высветил внутренние слабости и недостатки. В сложившихся обстоятельствах становится все более очевидной необходимость активизации объединительных процессов на всем пространстве «от Лиссабона до Владивостока», необходимость превращения различных интеграционных проектов в слаженный механизм для решения общих внутренних и внешних проблем Старого Света. Евросоюз, включающий все ведущие государства западной части континента, и Россия являются основными игроками в Евразии, и именно от них зависит перспектива превращения Европы по-настоящему в мощный и устойчивый субъект мировой политики в новом столетии.

***

История отношений современной России и Европейского союза насчитывает немногим более двадцати лет. Формальной точкой отсчета служит Соглашение о торговле, коммерческом и экономическом сотрудничестве, подписанное еще в советское время в декабре 1989 года. После распада Советского Союза потребовался относительно короткий период для того, чтобы новая Россия и ЕС в июне 1994 года заключили юридически обязывающее Соглашение о партнерстве и сотрудничестве (СПС). Однако взаимодействие сторон с самого начала отличалось непростым характером; об этом говорит уже то, что СПС вступило в силу лишь три года спустя после его подписания. В течение всех прошедших лет наполнение партнерства реальным содержанием в большой степени зависело от значительного количества внутренних и внешних факторов.

Россия после 1991 года переживала трудный период становления, обретения новой идентичности, внутренних и внешнеполитических приоритетов. Евросоюз также находился в процессе перманентной трансформации. 1990-е годы ушли на претворение в жизнь целей Экономического и валютного союза, заложенных в Маастрихтском договоре 1992 года, в первую очередь — создание единой европейской валюты — евро. Параллельно с этим продолжался дальнейший рост количества членов ЕС и происходила соответствующая ему институциональная адаптация, выразившаяся в Амстердамском договоре 1997 года и Ниццком договоре 2000 года.

В результате трех раундов расширения 1995, 2004 и 2007 годов ряды Евросоюза увеличились до 27 участников. Среди них оказались не только государства—союзники СССР в прошлом, но и три бывшие советские республики: Эстония, Латвия и Литва. Многие «младоевропейцы», вступив в ЕС, привнесли с собой в эту организацию собственный взгляд на развитие отношений с Россией, отличавшийся настороженностью и даже враждебностью. Внутренние вызовы развития России и ЕС требовали привлечения к своему решению неустанного внимания и политической энергии, на них, а не на внешнеполитических задачах были в основном сосредоточены усилия Москвы и наднациональных структур Евросоюза.

Одним из основных внешних факторов, влияющих на проведение политики по сближению сторон, стало то, что большинство государств—членов Евросоюза являются участниками Североатлантического договора. В результате перипетии в отношениях между Россией и НАТО не могли не сказываться на динамике отношений между Москвой и Брюсселем. Причем в большинстве случаев такое влияние тормозило, а не придавало дополнительный импульс диалогу, особенно в свете нарастания разногласий между Россией и НАТО по вопросам о расширении этой военно-политической организации на восток и использовании военной силы без одобрения Совета Безопасности ООН.

В первые годы XXI века сотрудничество между Россией и Евросоюзом, несмотря на указанные трудности, получило новое дыхание. В 2001 году кризис в их отношениях, связанный со «второй чеченской войной», был преодолен (предыдущие два кризиса пришлись на 1995 год из-за «первой войны» в Чечне и на 1998 год из-за дефолта России)1. Связано это было в первую очередь с тем, что оба участника партнерства вышли на устойчивую повышательную кривую экономического роста, достаточно успешно решали свои внутренние проблемы. В прогнозах своего среднесрочного и даже долгосрочного развития ЕС и Россия придерживались однозначно оптимистических оценок. Росли их внешнеполитические амбиции и ресурсы. Из года в год нарастала экономическая взаимозависимость России и ЕС; интересы все большего числа экономических субъектов с обеих сторон усиливали вектор взаимной интеграции. К началу нового столетия была создана достаточно прочная институциональная основа сотрудничества: дважды в год проводились саммиты (к концу 2011 года их состоялось 28), встречи председателя правительства Российской Федерации с Комиссией ЕС, заседания Совета сотрудничества (преобразован в 2003 году в Постоянный совет партнерства) на уровне министров, встречи в рамках Политического диалога на уровне министров иностранных дел, Постоянного представителя Российской Федерации при ЕС с Комитетом по политике и безопасности, встречи в Совете по парламентскому сотрудничеству.

В 2011 году начал действовать Гражданский форум Россия—ЕС. К настоящему времени состоялось два заседания — в марте 2011 года в Праге и в декабре 2011 года в Варшаве. Рассмотрены вопросы исполнения решений Европейского суда по правам человека, повышения подотчетности в деятельности государственных органов, упрощения визового режима между Россией и Евросоюзом. Москва выражает озабоченность по поводу того, что до сих пор ЕС не присоединился к главному правовому инструменту Совета Европы — Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод2.

В Евросоюзе в преддверии мегарасширения 2004 года доминировали ожидания быстрого превращения этой организации в один из ведущих центров силы на планете, широкую популярность обрели концепции «европейской мечты» и «евросферы»3. Крепло стремление наряду с экономической мощью общего рынка нарастить самостоятельные политические мускулы, превратить европейскую политику в сфере безопасности и обороны в действенный инструмент влияния ЕС в мире. Россия благодаря консолидации внутриполитического пространства и быстрому росту ВВП с опорой на сырьевой сектор экономики также активизировала свои внешнеполитические усилия, взяла курс на утверждение себя в качестве самостоятельного игрока на международной арене. Ее отношение к пределам европейской интеграции выразилось в Стратегии развития отношений Российской Федерации с Европейским союзом на среднесрочную перспективу (2000–2010 годы). В ней указывалось, что Россия не ставит перед собой цель вступления в ЕС или получения статуса ассоциированного членства. Прояснение позиций и намерений сторон на тот момент способствовало их более продуктивному взаимодействию. Этому помогал в целом благоприятный внешнеполитический климат в отношениях между Москвой и рядом ведущих европейских столиц, а также Вашингтоном.

Обоюдное желание поднять отношения на более высокий уровень, выработать углубленные механизмы сотрудничества выразилось в принятии в мае 2003 года совместной Концепции создания четырех общих пространств (экономического, пространства свободы, безопасности и правосудия, пространства внешней безопасности и пространства культуры, науки и образования) и в последующем утверждении через два года программы «дорожных карт», т.е. конкретных шагов по всестороннему развитию отношений. К этому обязывало и то, что стороны заявляли друг о друге как о стратегических партнерах — статус, обязывающий к соответствующим действиям, а не только декларациям.

К этому времени модальность взаимодействия России и Евросоюза претерпела значительные изменения. Если в 1990-е годы оно развивалось по формуле «ведущий — ведомый», когда от России ожидали адаптации ее внутренней и внешней политики в соответствии с нормами, ценностями и интересами ЕС и в целом евроатлантического сообщества, то в первое десятилетие XXI века стороны все больше рассматривали друг друга в качестве несоподчиненных партнеров. Проявлением взгляда Москвы на характер взаимоотношений стал отказ от участия в программе «нового соседства», разработанной в 2003 году на базе документа ЕС «Большая Европа — соседство: новые рамки для отношений с нашими восточными и южными соседями». Москва считала, что предложенные концепция и механизмы программы фактически были проводниками политики «мягкой силы» Евросоюза по принципу «помощь в обмен на реформы», вели к распространению его влияния на зоны жизненно важных интересов России.

Со временем отношения между сторонами становились более прагматичными и реалистическими, свободными от завышенных ожиданий. Со стороны ЕС реже слышались претензии к Москве в отношении ценностных расхождений, тем более что в 2002 году за Россией был признан статус страны с рыночной экономикой, а во внешней политике Россию и ЕС больше сближало, чем разделяло. Это относится к принципам верховенства международного права, многосторонности (многополярности), коалиционности в принятии решений, упоре на «мягкую», а не «жесткую» силу. Хотя и с большим трудом, но постепенно теряли свое влияние отрицательные стереотипы в отношении России, укоренившиеся среди политических элит западных стран и в массовом сознании в период холодной войны и даже еще раньше — в эпоху царской России. Однако со стороны различных институций Евросоюза, в особенности Европарламента, константой оставалась критика России, то приглушенная, то громкая, в недостаточном прогрессе в области соблюдения прав человека, верховенства закона, независимости судебной системы.

Сближению позиций сторон по ряду внешнеполитических вопросов способствовало то, что и в России, и в Западной Европе усиливалось обоснованное недовольство внешнеполитическим курсом, проводимым администрацией Дж. Буша-младшего, который диктовали неоконсерваторы в окружении президента. За выступлением ряда стран Евросоюза на стороне США в войне против Ирака последовала дискредитация аргументов в поддержку войны, достоянием гласности стали факты военных преступлений, совершенных американскими, британскими военнослужащими и военнослужащими ряда других европейских стран в ходе этой войны, были обнародованы данные о незаконных действиях в отношении подозреваемых в террористической деятельности и о применении против них спецслужбами некоторых западных государств пыток или потворстве таким пыткам в третьих странах. На этом фоне упрекать Москву в неприятии «европейских ценностей», заниматься в ее адрес нравоучениями становилось все более неуместным.

В России же росло понимание того, что Евросоюз, несмотря на свое стремление к автономности в международных делах, будет и дальше рассматривать себя как неотъемлемую часть евроатлантического пространства, что принципы солидарности и «пула суверенитетов» в ЕС из декларативных все больше превращаются в действующие и действенные, что для достижения успеха в переговорах с наднациональными структурами этой организации необходимо находить общий язык не только с брюссельской бюрократией и европейскими «грандами», но и с «неудобными» для России европейскими партнерами, в первую очередь из числа восточноевропейских государств.

Вместе с тем Москва не могла не учитывать, что по своей природе Евросоюз на обозримое будущее остается дуалистической межгосударственной и в то же время наднациональной организацией, в которой учет национальных интересов отдельных стран-членов не менее важен, чем интересов, выработанных на основе консенсуса. В начале XXI века взгляд на ЕС как на экономического гиганта, но политического карлика стал выглядеть анахронизмом. Однако в вопросах внешней политики и безопасности, в ряде экономических областей, еще не подвергнувшихся «коммунитаризации» (передачи части национальных полномочий наднациональным структурам ЕС), интересы его ведущих государств по-прежнему доминируют над «среднестатистическими». В свете этого Россия, другие крупные мировые и региональные державы, сами европейские страны в зависимости от ситуации и природы вопросов, требующих решения, выбирают в своих отношениях с государствами ЕС либо «двусторонний трек», либо переговоры с Евросоюзом в целом.

Российская дипломатия не могла игнорировать и тот факт, что участники ЕС по своему весу и влиянию сильно различаются. Многие вопросы во взаимоотношениях с ним решаются в зависимости от позиции «Большой четверки» — Германии, Франции, Великобритании и Италии. Внутри Евросоюза существует немало как институционализированных, так и неформальных объединений и групп. Кроме того, в силу исторических, экономических и иных причин в ЕС выделяют группу «друзей России» (например, Германию, Грецию, Италию, Кипр, Францию), группу нейтрально настроенных государств, а также тех, кто по традиции выступает с более жестких в отношении Москвы позиций (например, прибалтийские страны, Румыния, до недавнего времени Польша). Локомотивами в отношениях России и ЕС бессменно являлись Берлин, Рим и Париж. Состав названных групп со временем мог меняться. Например, Великобритания из группы «друзей России» в 2000–2002 годах впоследствии перешла в группу жестких оппонентов. Но возможно и обратное движение, что демонстрирует в последнее время значительная нормализация в отношениях между Москвой и Варшавой.

В первой половине 2000-х годов наибольшие разногласия между Россией и Евросоюзом вызвал вопрос расширения. Список вопросов, вызывающих озабоченность Москвы, переданный в Брюссель в 1999 году, включая права русскоязычного населения Эстонии и Латвии и проблему калининградского транзита, Еврокомиссия согласилась обсуждать лишь в начале 2002 года. В результате процесс согласования, а значит и обеспечение согласия Москвы на распространение СПС на новые государства-члены, удалось завершить лишь за несколько дней до официальной даты расширения — 1 мая 2004 года. Однако в целом на фоне принятия концепции четырех общих пространств и «дорожных карт» климат взаимоотношений был благоприятным. С марта 2005 года появился новый формат переговоров — консультации по правам человека.

Проведение более активной внешней политики и Россией, и Евросоюзом не только способствовало их сближению по обоюдовыгодным вопросам, но приводило к растущим трениям там, где интересы расходились. Так, противоположные трактовки получили результаты президентских выборов на Украине осенью 2004 года, как и результаты других «цветных» революций на постсоветском пространстве. Политика ЕС «нового соседства» все больше, по мнению Москвы, приходила в столкновение с российскими национальными интересами. Не менее противоречивым, с точки зрения Москвы, стал проект Восточного партнерства, запущенный в марте 2009 года на саммите ЕС в Праге с участием трех южнокавказских государств, Украины, Молдовы и Беларуси. Обострение противоречий произошло вокруг проблемы признания Косово. Расширения ЕС 2004 и 2007 годов еще ближе придвинули к России «визовый барьер». Несмотря на то что энергодиалог стороны вели с 2000 года, все большим раздражителем становился вопрос поставок российских энергоресурсов, особенно после перебоев с поставкой российского газа через территорию Украины в январе 2009 года и в свете отказа Москвы ратифицировать Энергетическую хартию и подписать дополнительный протокол к ней.

Кроме того, ряд обстоятельств вновь снизил способность Евросоюза к проведению последовательной внешней политики, отвлекал политические ресурсы на решение иных проблем. Провал в 2005 году ратификации Договора о Европейской конституции в результате референдумов с отрицательным исходом во Франции и Нидерландах — государствах из числа отцов-основателей ЕС, трудности выработки и доведения до подписания и ратификации нового соглашения, рост евроскептических настроений в Европе и увеличение числа конфликтов на расовой и национальной почве, ярко проявившихся во время бунтов в пригородах Парижа, болезненный процесс притирки друг к другу старых и новых государств-членов заставляли ЕС в целом и входящие в него государства в отдельности сосредоточиться на вопросах внутренней политики, решать проблемы в первую очередь на своем «заднем дворе». Все эти обстоятельства не способствовали прогрессу в отношениях между Россией и ЕС. Более того, механизмы Евросоюза по переговорам с внешними партнерами оставались громоздкими и неповоротливыми. В нем сохранялось несколько центров принятия решений, зачастую конфликтующих между собой. Положение коренным образом не изменилось и после вступления в силу Лиссабонского договора в декабре 2009 года.

1 декабря 2007 года истек срок действия СПС. Однако, несмотря на то что он нуждался в значительном обновлении, переговоры о новом «базовом договоре» начались лишь в июле 2008 года после саммита Россия—ЕС в Ханты-Мансийске. Виной тому было проявление рядом стран-участниц «национального эгоизма»: Польша еще в 2006 году блокировала предоставление Еврокомиссии мандата на переговоры с Россией ввиду разногласий с ней по двусторонним вопросам. Претензии к России высказывала и Литва. Только начавшись, переговоры были прерваны из-за августовских событий 2008 года в Закавказье. После нападения грузинских войск на Цхинвал и на российских миротворцев Россия была вынуждена ввести в Южную Осетию и Абхазию свои войска. Однако в Евросоюзе возобладало мнение о неправомочности действий Москвы и о непропорциональном использовании силы. Тем более, ЕС посчитал неприемлемым признание Россией независимости двух бывших частей Грузии. Вместе с тем необходимо отметить, что посреднические усилия Евросоюза, в котором на тот момент председательствовала Франция, сыграли важную роль в переводе конфликта в дипломатическую плоскость. В ноябре 2008 года переговоры о новом «базовом договоре» возобновились4. С тех пор они велись в формате рабочих групп по четырем основным разделам будущего документа: по взаимодействию в сфере политического диалога и внешней безопасности; сотрудничеству в сферах свободы, безопасности и правосудия; отраслевому экономическому взаимодействию; сотрудничеству в вопросах науки и техники, культуры, образования, СМИ, спорта и молодежной политики.

Негативные тенденции перемежались позитивными моментами на пути реализации «дорожных карт». В 2007 году вступили в силу Соглашения между Российской Федерацией и Европейским сообществом об упрощении выдачи виз гражданам Российской Федерации и Европейского союза и о реадмиссии. Отмена визового режима стала одной из центральных в дальнейших переговорах между сторонами. На саммите в Брюсселе в декабре 2011 года был согласован список «Общих шагов» для достижения этой цели. Россия выступает за скорейшую отмену виз для краткосрочных поездок граждан России и ЕС и предлагает сделать ориентиром для этого зимнюю Олимпиаду 2014 года в Сочи. Также в 2007 году подписано Соглашение по торговле сталью, в 2010 году — Соглашение о защите секретной информации. В 2008–2009 годах Россия приняла участие в миротворческой операции ЕС по мандату ООН в Чаде и Центральной Африканской Республике, а позже сотрудничала с ним в операции по борьбе с пиратством в Аденском заливе. Необходимо отметить, что еще в 2000 году была принята Совместная декларация России—ЕС об укреплении диалога и сотрудничества по политическим вопросам и вопросам безопасности в Европе. С 2001 года российские официальные лица на ежемесячной основе проводили консультации с европейскими партнерами в рамках комитета ЕС по политике и безопасности. Успешно развивались многочисленные совместные проекты в сфере культуры, образования, науки. В 2006 году в Москве начал работу Европейский учебный институт при МГИМО (У) МИД России, призванный повышать квалификацию российских государственных служащих в вопросах европейской интеграции и отношений Россия—ЕС. И все же при всех позитивных подвижках нельзя не признать, что в целом эти отношения в последние годы находились в состоянии стагнации.

Характерной чертой всего периода, предшествовавшего мировому экономическому кризису, было наращивание объемов экономического сотрудничества между Россией и странами ЕС. В 2008 году во внешнеторговом обороте России Евросоюз занимал уже более 52%, служил для нашей страны источником 75% прямых зарубежных инвестиций (92 млрд евро в 2008 году). Россия, размер экономики которой в 2000–2007 годах увеличился вчетверо, достигнув 1,2 трлн долл. США, также становилась для ее западных соседей все более важным партнером. К 2009 году она превратилась в третьего по значению внешнего торгового партнера ЕС после США и Китая, занимая 6% в экспорте товаров в ЕС и 9,6% в импорте его продукции. В 2009 году Россия поставила в Евросоюз товаров на сумму более 115 млрд евро. Ее прямые инвестиции в ЕС достигли 28 млрд евро, что в четыре раза превосходило объем инвестиций в ЕС из Индии и в два раза — из Китая.

Россия является лидером нефтепоставок в ЕС, которые с 2000 по 2009 год выросли на 56% до 208 млн т ежегодно, а также лидером по поставкам угля (53 млн т). По поставкам газа в ЕС Россия занимает третье место (134 млрд куб. м в 2008 году), или 40% всего газового импорта. По расчетам Еврокомиссии, к 2030 году эта цифра увеличится до 60%. Среди многих европейских государств доля России в импортируемом газе еще выше: в прибалтийских странах — 100%, в Словакии и Болгарии — 90%, в Чехии и Греции — 75%. Россия в свою очередь на 85% зависит от ЕС как импортера газа. Среди других энергоресурсов выделяется также уран, по поставкам которого в ЕС Россия лидирует.

Обе стороны тесно связаны миграционными потоками и в особенности потоками беженцев. В 2006 году по количеству иммигрантов в Евросоюзе Россия занимала седьмое место (4,6%). Впрочем, в 2006 году, по сравнению с 2000 годом, количество российских иммигрантов в ЕС сократилось на 22%, что отражало рост благосостояния населения в России. Для страны, в которой государственным языком является русский, немаловажное значение имело формирование в странах ЕС значительной русскоязычной общины, численность которой к концу десятилетия составила около 10 млн человек. В количественном отношении наибольшая концентрация русскоязычных имеет место в Германии и Великобритании (соответственно порядка 4 млн и 400 тыс. человек). В процентном отношении от населения русскоязычные, главным образом русские, представлены в Латвии и Эстонии. Иная ситуация складывалась с потоками российских беженцев. В 2000–2008 годах ЕС принял из России более 460 тыс. беженцев, что в основном стало результатом крайне нестабильной ситуации на Северном Кавказе5.

Дальнейший прогресс в сфере экономического взаимодействия ЕС и России зависел во многом от присоединения последней к Всемирной торговой организации (ВТО)6. В последние годы окончательное решение этого вопроса по разным причинам постоянно откладывалось; очередным сроком вступления России в ВТО назывался конец 2011 года. После вступления России в эту организацию реальным станет переход к осуществлению концепции общего европейского экономического пространства, идея которого, высказанная еще в 2001 году председателем Еврокомиссии Романо Проди, предусматривает создание зоны свободной торговли между Россией и ЕС. Правда, с тех пор на этом пути возник новый фактор — создание в 2009 году Таможенного союза России, Белоруссии и Казахстана.

Мировой экономический кризис внес в отношения Евросоюза и России значительные коррективы. В 2008–2009 годах показатели их экономического взаимодействия значительно снизились, начав с 2010 года постепенно возвращаться на докризисные уровни7. В результате обострения социально-экономических, а в случае ЕС еще и политических проблем, особенно остро проявившихся в еврозоне, стороны в очередной раз сосредоточились на решении задач внутреннего развития. Хотя Лиссабонский договор 2009 года создал благоприятные условия для проведения Евросоюзом более согласованной и системной внешней политики, включая пост Высокого представителя ЕС по вопросам внешней политики и безопасности, на продвижении повестки дня в переговорах с Россией эти нововведения качественным образом пока не повлияли.

Значимость для России отношений с Евросоюзом была в очередной раз подтверждена после президентских выборов в России. В мае 2012 года вышел Указ главы Российского государства «О мерах по реализации внешнеполитического курса Российской Федерации», в котором значительное место уделено вопросам отношений с ЕС. Перед внешней политикой России поставлены следующие задачи: выступать за достижение стратегической цели — создание единого экономического и человеческого пространства от Атлантического до Тихого океана; добиваться заключения соглашения с ЕС об отмене виз при краткосрочных взаимных поездках граждан; отстаивать принципы равноправия и взаимной выгоды в работе над новым базовым соглашением между Россией и ЕС о стратегическом партнерстве; способствовать эффективной реализации программы «Партнерство для модернизации»; развивать взаимовыгодное энергетическое партнерство в целях создания единого энергетического комплекса Европы, добиваясь строгого соблюдения имеющихся двусторонних и многосторонних договорных обязательств.

Надо сказать, что очередной выборный цикл в России внес дополнительный диссонанс в отношения России и Евросоюза. К этому добавились разногласия по поводу путей урегулирования ситуации в Сирии. В феврале 2012 года Высокий представитель ЕС по вопросам внешней политики и безопасности Кэтрин Эштон выступила в Европарламенте с критикой недостаточной, по ее мнению, демократичности предвыборной кампании в Государственную Думу Российской Федерации и результатов выборов. В том же месяце Европарламент принял резолюцию, осуждавшую Россию и Китай за ветирование в Совете Безопасности ООН проекта резолюции по Сирии, а также призывавшую Россию изменить свои избирательные законы.

В июне 2012 года прошел очередной саммит Россия—ЕС — первая встреча на высшем уровне данного формата в условиях, когда Россия де-факто стала членом ВТО. Это позволяет уже не на словах, а на деле перейти к обсуждению вариантов развития торговых и экономических отношений между сторонами по схеме «ВТО+», один из которых подразумевает создание непреференциальной зоны свободной торговли. Кроме того, членство России в ВТО не затрагивает ряда важных сфер взаимодействия, среди них — режим инвестиций, товары двойного назначения, расщепляющиеся материалы и др. Таким образом, за рамками ВТО остается большой простор для дальнейшего укрепления связей.

Ожидается, что вступление России в ВТО придаст новый импульс переговорам по новому «базовому договору». В этом вопросе пока остается много несогласованных позиций как по форме, так и по содержанию. Россия видит преемника СПС как относительно компактный документ, обеспечивающий базу для различных секторальных соглашений. Брюссель же считает, что документ призван быть всеобъемлющим. По широко распространенному мнению, переговоры должны также привести к юридическому оформлению «общих пространств», в отсутствии которого они во многом продолжают носить декларативный и аморфный характер. Ждет своего решения и проблема «третьего энергетического пакета», принятого ЕС в марте 2011 года, который дискредитирует такие вертикально интегрированные компании, как «Газпром». В то же время позитивным событием стала договоренность о принятии Дорожной карты по сотрудничеству в сфере энергетики до 2050 года.

В следующие несколько лет перед сторонами стоит другая трудная задача — состыковать деятельность интеграционных объединений на западе и востоке континента. Руководство России поставило цель создания Евразийского экономического союза к 2015 году. В 2011 году начал действовать Таможенный союз Белоруссии, России и Казахстана, деятельность которого, что важно отметить, полностью соответствует правилам ВТО. Создана Евразийская экономическая комиссия. Обращает на себя внимание то, что российская сторона заявила о готовности ввести наднациональные элементы в деятельность экономического союза, по сути, используя опыт ЕС. Такое намерение выражено впервые после инициатив МИД СССР во второй половине 1960-х годов по применению принципа наднациональности в деятельности СЭВ, когда предлагалось превратить последний в конфедерацию социалистических стран Европы, а также принципа гармонизации законодательств.

Какие бы отливы и приливы ни сопровождали отношения России и ЕС, наполнение реальным содержанием тезиса об их стратегическом партнерстве (в отличие от «зрелого», «прагматичного партнерства», «селективной интеграции») представляется безальтернативным по ряду фундаментальных причин.

Во-первых, по линии двустороннего сотрудничества экономическая взаимозависимость, судя по всему, будет только нарастать, в первую очередь в таком стратегическом секторе, как энергетика.

Во-вторых, техническое перевооружение российской экономики, создание на территории России современных конкурентоспособных производств невозможно в обозримом будущем без привлечения к выполнению этих задач западноевропейского бизнеса и экспертизы. Биржи Западной Европы являются ключевым каналом доступа России к мировому рынку заемных средств. Выполнению задачи по модернизации российской экономики и других сфер жизни страны, поставленной президентом Д. А. Медведевым в 2009 году, призвана способствовать инициатива «Партнерство для модернизации», принятая сторонами в мае–июне 2010 года на саммите Россия—ЕС в Ростове-на-Дону. В дополнение к ней к концу 2011 года Россия подписала двусторонние Декларации о партнерстве для модернизации с 23 государствами–членами ЕС и с шестью — планы по реализации деклараций.

В-третьих, в цивилизационном и культурном плане пространство Евросоюза является для России наиболее близким и привлекательным. Именно с ним будут и дальше связаны основные интересы российских предпринимателей, туристов, студентов, ученых.

В-четвертых, Россия и Евросоюз, его ведущие государст-ва-участники являются незаменимыми партнерами в деле урегулирования большого числа региональных и глобальных проблем. Друг без друга им не найти адекватного ответа на вызовы безопасности как внутренние, например, «замороженные конфликты» на постсоветском пространстве или миграционные потоки, так и внешние — нераспространение ОМУ, международный терроризм, региональные конфликты, в первую очередь на Большом Ближнем Востоке, трансграничная преступность, наркотрафик и др. России следует не упускать из виду тот факт, что ЕС будет и дальше стремиться наращивать свои усилия в качестве влиятельного глобального игрока. Например, об этом свидетельствует практика проведения саммитов ЕС, наряду с Россией, со все большим количеством партнеров, как отдельными странами, так и регионами и даже континентами: США, Китаем, Индией, Южной Кореей, ЮАР, Азией, Африкой, Украиной, Латинской Америкой и государствами Карибского бассейна. Однако надо заметить, что только с Россией Евросоюз проводит саммиты дважды в год. ЕС участвует во встречах «Большой восьмерки» и «Большой двадцатки», сотрудничает с ООН, является членом ближневосточного квартета8.

В-пятых, в обозримом будущем обе части Европы от Лиссабона до Владивостока — и восточная, и западная — по объективным причинам будут уступать свои позиции в мире с точки зрения демографии, доли в мировом ВВП, конкурентоспособности в пользу новых региональных и глобальных центров влияния. В среднесрочной и долгосрочной перспективе для преодоления этой тенденции необходимо продолжать процесс интеграции, решать проблемы, которые мешают европейским государствам выступать с близких, согласованных позиций. Старый Свет останется опорным для России и в условиях ее возрастающего внимания к Азиатско-Тихоокеанскому региону.

Примечания

1 Россия и Европейский Союз в начале XXI века // Доклады Института Европы РАН. 2009. № 244. С. 72–73.

2 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://russianmission.eu/ru/intervyu/vystuplenie-vachizhova-na-slushaniyakh-v-gosudarstvennoi-dume-federalnogo-sobraniya-rossiis.

3 См., например: Rifkin J. The European Dream: How Europe’s Vision of the Future is Quietly Eclipsing the American Dream. N.Y.: Jeremy Tarcher/Penguin, 2004.

4 К концу 2010 года было проведено 12 раундов переговоров.

5 Hamilton D. S. Europe 2020. Competitive or Complacent? Center for Transatlantic Relations, 2011. P. 225–227.

6 Двусторонние переговоры ЕС и России по присоединению последней к ВТО завершились в декабре 2010 года на саммите в Брюсселе. После этого решение вопроса переместилось в многосторонний формат на консультациях в Женеве. В октябре 2011 года стороны окончательно согласовали двусторонние вопросы по присоединению России к ВТО.

7 В 2009 году торговый оборот сократился на 38,3% по сравнению с 2008 годом.

8 European Council Conclusions, EUCO 21/10, CO EUR 16, CONCL 3, Brussels. 2010. September 16.

В. М. Давыдов, Б. Ф. Мартынов

Латиноамериканская проблематика в XXI веке и позиция России

Начало ХХI века и нового тысячелетия в истории Земли не принесли человечеству ожидавшихся в их преддверии благоприятных сдвигов — окончания войн и конфликтов, торжества правовых начал в политике, прекращения борьбы за источники энергии, ликвидации социально-экономического неравенства между людьми. К старым причинам вселенских бед, наоборот, добавились «новые», те, которые, казалось, давно уже должны были быть похоронены в глубине прошлых столетий: религиозные и межнациональные распри, иррациональные протестные движения, весь смысл которых сводится к голой логике отрицания. Они породили такие проблемы глобального общества, как международный трансграничный терроризм, радикальный исламский фундаментализм и политическое мессианство, возродили давно уже забытое всеми пиратство.

Неожиданное для многих окончание биполярного противостояния сделало Соединенные Штаты Америки единственной мировой сверхдержавой, обладающей заметным политическим, экономическим и военным превосходством над ближайшими конкурентами. Это превосходство, к тому же, ежедневно и ежечасно подкрепляется «мягким влиянием» Америки — засильем английского языка в мировом бизнес-общении и Интернете, американской масскультуры в моде и привычках молодежной среды. Однако более чем 15-летнее единоличное лидерство Соединенных Штатов не принесло миру тех дивидендов, на которые уповали приверженцы теории «благожелательного гегемонизма». Одновременно с крахом надежд на торжество «нового мирового порядка» вскоре оказалась подорвана и вера большинства народов Земли в способность США возглавить борьбу против нарастания культа силы и произвола в мировой политике. Глобальный экономический и финансовый кризис, эпицентром которого стали Соединенные Штаты, заставил людей уже предметно задуматься об их роли как главного форпоста мировой политики, а доллара — как безальтернативного и универсального расчетного средства в мировой экономике.

Можно предвидеть, что по мере нарастания негативных тенденций в мировой экономике и политике будут усиливаться позиции держав, способных в ближайшие десятилетия составить конкуренцию традиционным центрам влияния: Бразилии, России, Индии, Китая, ЮАР (БРИКС), возможно, Мексики, Турции, Ирана, Индонезии. Начнут оформляться блоки и союзы развивающихся стран, основанные на «цивилизационных» — этнокультурных и/или религиозных предпочтениях — исламский, южноазиатский, восточно-азиат-ский, латиноамериканский. Что касается последнего, то его воздействие на будущее нашей планеты, скорее всего, будет значительным с самых различных точек зрения. Находящаяся в процессе становления «латиноамериканская цивилизация» способна не только адекватно вписаться в грядущий миропорядок. Она может, при условии сохранения и приумножения присущих ей специфических характеристик и ценностей, усилить надежду на то, что этот порядок окажется все же не столь жестоким для человека, как все прошедшие «мировые порядки».

Процесс глобализации, который получил мощный импульс еще в 80-е годы ХХ века, глубоко отразился не только на экономике и финансах, но и на политических, культурных и психологических основах отношений между людьми. Кроме многих новых проблем он открыл для человечества и новые, огромные по своим масштабам дополнительные возможности. Это, в первую очередь, — ускорение всех форм социальной коммуникации на микро- и макроуровнях: от отдельного человека до целых национальных сообществ, что сделало вполне реальным процесс формирования единого глобального гражданского общества. Это и идущий параллельно процесс объективного экономического и культурно-психологического сближения между народами, который заставляет их искать новые формы социального бытия, создавая нечто вроде свода общей «глобальной культуры», основывающегося на фундаменте из национальных культур. Оба этих процесса предполагают неустанный поиск такого политического мироустройства, которое оказалось бы способным адекватно отразить складывающуюся многонациональную глобальную общность, но не умаляя, а приумножая достоинства национальных моделей.

Наконец, это и все ускоряющийся в условиях интенсификации экономических, валютно-финансовых, информационных, культурных и прочих связей поток реального времени. Он оставляет человечеству крайне мало возможностей для того, чтобы отвлекаться на тупиковые, основанные на старых стереотипах пути развития. При этом все новации, позитивные и негативные, которые несет с собой процесс глобализации, не останавливающийся ни на минуту в своем развитии, наполняют глубоким практическим смыслом известную фразу о том, что наступивший ХХI век «будет веком гуманитарных наук, или его не будет вовсе». Развитие материального прогресса, основанного на безграничном потреблении, само подталкивает людей к необходимости внесения конструктивных начал в стихийно складывающиеся процессы. Дальнейшее игнорирование этого императива, очевидно, чревато срывом в необратимое. Отметим, что в повестке дня «восходящих государств-гигантов», объединившихся в формат БРИКС, — кардинальная перестройка основ мировой экономики и политики. Очевидно, такая перестройка невозможна без каких-то более или менее радикальных попыток переосмыслить философские и этические основы планетарного бытия. Такова объективная реальность нашей эпохи. Как встраиваются в нее государства Латинской Америки? Каково восприятие перемен, происходящих в этом регионе, нашей страной?

Живущие в начале нового столетия, мы, как генералы, которые всю жизнь довоевывают свои прошлые войны, иногда, к сожалению, предпочитаем руководствоваться дефинициями века минувшего. Согласно этим дефинициям, страны Латинской Америки оказывают растущее, но пока еще относительно малозначимое влияние на судьбы планеты. Этот регион представляет собой конгломерат 33 самых различных в плане территории, населения, экономики и политического устройства государств: от гигантской Бразилии (пятое место в мире по территории и населению, седьмое по объему ВВП) до таких мини-островов Карибского бассейна, все население которых можно было бы разместить на бразильском стадионе Маракана. В этом регионе проживают около 550 млн человек, что, однако же, далеко не достаточно, чтобы сравниться с Китаем или Индией. Суммарный ВВП стран Латинской Америки составляет внушительный размер в 2,5 трлн долл., но с точки зрения своего экономического веса и влияния они, даже вместе взятые, сегодня пока не могут сравниться ни с США (12,4 трлн долл.), ни со странами ЕС (13,2 трлн долл.) и Японией (4 трлн долл.).

Ни одно из государств Латинской Америки не обладает в отличие от США, России, КНР, Англии, Франции и Индии ядерным или другим оружием массового уничтожения. Нет там и крупных, технически оснащенных современных армий, сравнимых с армиями «развитых» стран. Ни одна из стран этого региона не входит в состав постоянных членов Совета Безопасности ООН или в «Большую восьмерку» (правда, теперь Бразилия входит в БРИКС и, вместе с другими ведущими государствами региона — Аргентиной и Мексикой, — в «Большую двадцатку»). На сегодняшний день на латиноамериканском политическом поле не существует и долговременных конфликтных ситуаций такого накала, от которых зависели бы судьбы человечества и которые делали бы расположенные там страны объектами первоочередного внимания мировой общественности.

Географическая удаленность, делавшая их весь ХХ век сторонними наблюдателями политических и военных бурь, которые потрясали Европу и Азию, наложила на Латиноамериканский регион ауру «периферийности» в мировой экономике и политике, не до конца еще изжитую даже в наше время. Наверное, поэтому во внешнеполитических доктринах и концепциях многих ведущих государств Земли (за единственным исключением, по понятным причинам, США) страны Латинской Америки до сих пор занимают, как правило, далеко не самое первое место. В концепциях внешней политики Российской Федерации 1993 и 2000 годов этот регион занимал последнее место, что, конечно же, не соответствовало огромному потенциалу нашего сотрудничества, как давно уже не отвечает усиливающейся взаимозависимости государств и народов Земли принцип их деления на «более» или «менее» важные. К счастью, эта ситуация начинает постепенно меняться.

Приведенные выше выкладки есть дань ушедшей эпохе и ее уходящим (но еще не ушедшим до конца) предпочтениям. Новое неизбежно вторгается в нашу жизнь, заставляя отказываться от старых стереотипов и в ином свете оценивать еще не реализованные возможности. С этой точки зрения возьмем на себя смелость квалифицировать государства Латиноамериканского региона как еще не растраченный резервуар — хранилище природных, энергетических и других естественных ресурсов человечества, а также депозитарий таких важных гуманитарных ценностей, которые способны стать добротным строительным материалом нового глобального миропорядка.

Ресурсный потенциал латиноамериканских государств позволяет им с уверенностью заглядывать в ХХI век. И дело тут не только в наличии уже открытых и осваиваемых запасов нефти и газа, сколько в перспективах освоения новых природных богатств с расчетом на неизбежное ускорение научно-технического прогресса. Так, например, бассейн реки Амазонки, занимающий гигантскую площадь около 7 млн кв. км, является поистине неисчерпаемым кладезем как невозобновляемых, так и возобновляемых источников энергии, использование которых — дело уже не столь отдаленного будущего.

Основным дефицитом на Земле, как предполагают многие ученые, начиная с середины нынешнего столетия, станут не нефть и газ, а пресная вода, притом что бассейн Амазонки с ее притоками содержит от 11 до 13% всех ее мировых запасов. Без совершенствования биотехнологий нельзя представить развития современной медицины, фармацевтики и многого другого. Амазония — это 33% всей площади тропических лесов на нашей планете, сосредоточивших в себе до 30% всех известных на Земле образцов флоры и фауны. С этой точки зрения невозможно переоценить ее экономическое и экологическое значение для будущего. А еще необходимо учитывать перспективы использования гидроэнергии, энергии ветра, солнца и биомассы: здесь резервы Латинской Америки поистине неисчерпаемы. Благоприятный климат делает Латиноамериканский регион одним из крупнейших в мире производителей и экспортеров сельскохозяйственной продукции (более трети всей экспортной номенклатуры), причем одна Бразилия, согласно подсчетам специалистов ФАО, способна прокормить свыше 1 млрд человек.

Но дело не только и даже не столько в природных ресурсах. Важное значение имеет сегодня то, какими путями будет развиваться латиноамериканская цивилизация, насколько приданные ей внешние формы будут соответствовать той особой внутренней специфике латиноамериканца, которая в корне отличает его от «стопроцентного англосакса» и о которой с известной долей симпатии писал еще в 50-е годы ХХ века патриарх американской дипломатии Дж. Кеннан1.

Об этой специфике сегодня все чаще говорят политики и дипломаты, оценивая позицию, которую занимают ведущие страны Латиноамериканского региона в отношении наиболее важных и наболевших вопросов мировой политики. О ней все острее спорят политологи, рассуждая о феномене так называемого «левого поворота».

Что за процессы идут сегодня на огромном пространстве Латиноамериканского региона от Мексики до Огненной Земли? Почему к январю 2005 года вместо благостной «Всеамериканской зоны свободной торговли» — АЛКА, где, как планировалось, навсегда были бы похоронены все причины для противоречий между США и Латинской Америкой, мы обрели чуть ли не второе издание «континентальной революции», о которой мечтал незабвенный Че Гевара? Ведь, несмотря ни на какие прогнозы, все эти годы в Венесуэле укреплялись позиции харизматичного Уго Чавеса. В 2006 году к власти в Никарагуа вернулся «марксист» Даниэль Ортега. В 2002 и 2006 годах на президентских выборах в Бразилии уверенно побеждал «умеренно левый» Лула, а в 2011 году своего «суперуспешного» предшественника на этом посту сменила его соратница по Партии трудящихся Дилма Руссефф. В Боливии, Эквадоре, Перу и Парагвае к власти пришли «левые» режимы с сильной национальной (индейской) составляющей. В чем причина этого феномена, означающего откат от канонов либерализма, которые, казалось, безраздельно господствовали во всем мире еще в 1990-е годы? Насколько устойчивы «новые левые» тенденции в Латинской Америке?

То новое, что несет миру процесс глобализации со всеми его позитивными и негативными чертами, заставляет задумываться не о «классовой борьбе», а об обострении цивилизационных и культурных различий, основанных на неприменимости «универсальной» (американской) модели свободы-демократии к так называемым «традиционным» обществам с собственной исторической, правовой, культурной, психологической и т.д. спецификой. Эти различия, которые напрямую отражаются на уровнях экономического и социального развития латиноамериканских государств, на состоянии их политической стабильности, наталкивают на очевидный вывод о том, что почти 200 лет независимого существования им оказалось недостаточно, чтобы достичь социально-экономических показателей американской модели, и что никакие «уроки демократии», постоянно преподаваемые им с Севера, не возымеют действия, теперь уже можно смело сказать, «никогда». Если только в них не будет учитываться эта самая цивилизационная специфика.

В основе перемен, которые переживает сегодня Латиноамериканский регион, лежит конструктивный национализм, продиктованный стремлением найти, наконец, утерянную где-то в XIX веке, собственную, отвечающую исторической и культурно-этнической специфике его народов модель социально-экономического и политического развития и обеспечить свободную от внутренних и внешних ограничителей возможность ее беспрепятственного претворения в жизнь. Процесс этот, который можно было бы обозначить как «цивилизационный подъем», не носит эксклюзивного характера. Он начался примерно с середины 50-х годов XX века и стал продолжением общемировой национально-освободительной волны, которая почти одновременно накрыла все колониальные и полуколониальные страны после окончания Второй мировой войны. Это китайская, иранская, индонезийская и египетская революции 1950-х годов, корейская, алжирская и вьетнамские войны, события в Конго и бурно развивавшийся все 1960-е годы процесс деколонизации Африки, Иранская революция конца 1970-х. Продолжением этого процесса в Латинской Америке стали гватемальская и кубинская революции, события в Доминиканской Республике, приход к власти в Чили правительства С. Альенде, череда военных переворотов, большинство которых также проходило под националистическими лозунгами, революция в Никарагуа. Кубинская революция также носила в первую очередь национально-освободительный, в своей основе — антиамериканский, а потом уже (после 1 мая 1961 г.) социалистический характер, что и подтверждается большинством исторических свидетельств.

Cегодня страны Латиноамериканского региона, может быть не всегда уверенно, методом «проб и ошибок», возвращаются на путь того национального духовного подъема, который в тени жесткого биполярного противостояния и страхов времен холодной войны не мог ясно обозначать себя как «цивилизационный». Перед глазами у них — позитивный опыт Японии, Южной Кореи, «азиатских тигров» и КНР, которые сумели в кратчайшие исторические сроки добиться экономических успехов и справиться с бедностью не путем копирования чужих экономических моделей, а методом сочетания международного опыта с собственными национально-культурными приоритетами.

Вся середина 1990-х годов и начало ХХI столетия в Западном полушарии прошли под знаком растущего дистанцирования двух Америк по таким важным вопросам, как стратегия экономического развития и безопасности, отношение к проблемам глобализации и интеграции, войны и мира, борьбы с терроризмом и наркотрафиком, мировой торговли, миграции и защиты окружающей среды, энергетики, реформы ООН и международного права. Этот список можно было бы продолжить, но лучше все же обобщить. В основу подхода ведущих латиноамериканских стран к основным проблемам глобального бытия заложено гуманистическое начало, которое не позволяет им достичь адекватного взаимопонимания с США и согласиться с той предельно прагматичной, но, с точки зрения перспектив мирового развития, часто пагубной политикой, которую Вашингтон проводит на международной арене.

Падение престижа и влияния США в том регионе, который все традиционно привыкли считать их «естественной» сферой влияния, — это объективный процесс, который четко обозначился, начиная примерно с 70-х годов прошлого века. С исторической точки зрения он стал результатом долгих лет вмешательства Соединенных Штатов во внутренние дела стран Латинской Америки, игнорирования ими их законных нужд и интересов, попыток навязывания им своей модели экономического, политического и культурного развития и т.д. С экономической — следствием развития латиноамериканских стран в 1970–1980-е годы, поиска и нахождения многими из них собственной экономической модели с определяющим участием государства в решении наиболее неотложных социальных проблем. Дополнительным фактором, сократившим возможность США оперативно вмешиваться в дела своих соседей по полушарию, стал мощный рост экономик стран Юго-Восточной Азии, в первую очередь — Китая, который обеспечил практически всем странам Латинской Америки возможность опоры на альтернативные рынки для экспорта их традиционной товарной номенклатуры. С другой стороны, сказалось усугубление ситуации в экономике самих США, что наглядно обнаружил глобальный кризис 2008–2009 годов.

Событиями, которые в конце ХХ — начале ХХI века наглядно обозначили начало конца «сферы влияния», стали осуждение подавляющим большинством стран Латиноамериканского региона военной акции США и НАТО в Югославии в 1999 году, отказ его ведущих государств поддержать вторжение войск США в Ирак в 2003 году и провал планов США по созданию «Всеамериканской зоны свободной торговли» (АЛКА) в 2005 году.

Блок НАФТА, вопреки намерению Вашингтона, так и не состоялся в качестве центра, вокруг которого должна была формироваться единая зона свободной торговли стран Западного полушария, оставшись, по сути дела, лишь «североамериканским проектом». Одновременно, повышенная интеграционная активность на юге континента заставила задуматься о выходе Бразилии в качестве новой центростремительной силы в масштабах всей Южной Америки и даже нового глобального «игрока». Провал АЛКА явился, кроме всего прочего, еще одним подтверждением утери Соединенными Штатами перспективного видения многих новых процессов, которые протекали в постбиполярном мире, и следствием необоснованной уверенности в том, что их мощь и влияние способны решать любые проблемы. Эта уверенность, которая отразилась во все более «плотной» задействованности Вашингтона на Ближнем и Среднем Востоке, в Афганистане и Ираке, привела, в частности, к тому, что латиноамериканское направление его внешней политики осталось, по сути дела, «неприкрытым».

На фоне произошедших изменений вполне органичным стало явление фрагментации латиноамериканского курса Вашингтона, который, как это видно на примере администрации Б. Обамы, уже не может предложить своим южным соседям какую-нибудь новую «широкомасштабную» инициативу (наподобие «Союза ради прогресса» или АЛКА), но пытается найти опору среди тех немногих правительств, которые еще хоть как-то поддерживают «панамериканскую идею».

Особой напряженностью в этот период отличались американо-бразильские торгово-экономические отношения. Во многом они сконцентрировали в себе всю массу проблем, которые накопились между двумя Америками в торгово-экономической и финансовой сферах. Возглавляя с ноября 2002 года переговорный процесс по созданию АЛКА, США и Бразилия так и не смогли выработать к концу 2005 года договор, который устраивал бы всех потенциальных участников планировавшейся общеконтинентальной зоны свободной торговли. Параллельно выявилась масса неурегулированных проблем в отношениях двух крупнейших стран и двух крупнейших экономик Западного полушария, что сделало невозможным слияние рынков Севера и Юга Американского континента.

Бразилия, как и остальные государства—члены МЕРКОСУР, выступали против субсидирования Соединенными Штатами своего сельского хозяйства, тарифных и нетарифных ограничений на их продукцию (квотирование, фитосанитарные нормы, обвинения в «экологическом» или «социальном» демпинге). Оставались неурегулированными вопросы патентной политики, государственного заказа, обеспечения социальных прав трудящихся. Сохранявшиеся высокие пошлины на бразильский этанол на рынке США сделали невозможным заключение между двумя странами так называемого «этанолового альянса»2, в пользу которого выступали некоторые политики, серьезно ограничив, тем самым, перспективы сотрудничества США и Бразилии в сфере «нетрадиционной» энергетики.

Меры, предпринятые США для того, чтобы «отыграть» свои позиции в странах к югу от Рио-Гранде, можно было бы считать стереотипными. Все эти годы Вашингтон по-прежнему делал ставку на отношения с привилегированными союзниками (Колумбия) и демонстрацию силы (усиление военного присутствия, воссоздание 4-го флота для операций в Южной Атлантике). Однако в новых исторических условиях эти меры оказались неэффективными. К тому же им так и не были решены наиболее острые вопросы в отношениях со странами этого региона, которыми являлись проблема незаконной миграции из Мексики, стран Центральной Америки и Карибского субрегиона и борьба с наркотиками, все в больших количествах поступавших на рынок США из Мексики, Колумбии и Перу.

Усиление военного присутствия США в Колумбии под предлогом борьбы с наркоторговлей и незаконными вооруженными формированиями, создание там новых военных баз, призванных «возместить» потерю авиабазы в городе Манта (Эквадор), вызвало негативную реакцию большинства латиноамериканских стран. Оно стало одной из причин беспрецедентного обострения региональной ситуации в марте 2009 года и чуть было не спровоцировало вооруженный конфликт между Колумбией, с одной стороны, и Эквадором, поддержанным правительством Уго Чавеса, — с другой («кризис в Ангостуре»).

Пытаясь отойти от слишком явно демонстрируемого силового курса Дж. Буша-младшего в Западном полушарии, Б. Обама вновь как бы «не заметил» важных политических новаций, произошедших в регионе на фоне усиливающегося кризиса в экономике США. Внимание президента США к странам Латинской Америки, как и раньше, свелось к призывам «открывать новые экономические и социальные возможности для все более широких слоев населения», «гарантировать совместимые с экологией цели экономического развития», «укреплять эффективные демократические системы» и т.д. Как справедливо отмечали некоторые латиноамериканские обозреватели, эти чисто внутренние императивы развития их стран не могли быть предметом «рекомендаций» со стороны зарубежного политика, который избегает адресовать такие же, например, народам Азии или Европы. Тем более это было неуместно на фоне неспособности Вашингтона преодолеть собственные экономические и финансовые проблемы.

Важным пунктом противоречий по-прежнему продолжала оставаться антикубинская политика Вашингтона. На саммите Америк, который проходил в столице Тринидада-и-Тобаго Порт-оф-Спейне в апреле 2009 года с участием Б. Обамы, несмотря на некоторые «признаки потепления» между США и Кубой после смены администрации в Вашингтоне, никаких реальных подвижек в этом вопросе так и не произошло. А после выборов в Конгресс США, когда Демократическая партия потеряла большинство в Палате представителей, международные наблюдатели заговорили о невозможности каких-то новаций в латиноамериканском курсе Б. Обамы вообще. Все говорило о том, что администрация Б. Обамы «потеряла исторический шанс» по-новому выстроить отношения с Кубой в преддверии происходящих на этом острове важных политических и экономических перемен. Накопившиеся противоречия между США и ведущими государствами региона позволили известному американскому латиноамериканисту П. Хакиму предвидеть неизбежное обострение в ближайшие годы всего комплекса отношений между США и странами Латинской Америки, и в первую очередь американо-бразильских отношений3.

В целом события, происшедшие в Западном полушарии в период 2000–2011 годов, позволяли с достаточной степенью уверенности судить о том, что существование привычного понятия «сфера влияния США» в отношении основного массива южноамериканских государств можно уже считать достаточно эфемерным. Что касается государств Северной (Мексика) и Центральной Америки, Колумбии и стран Карибского бассейна, то и там, учитывая растущую диверсификацию их международных политических и торгово-экономических связей, это понятие начинало все больше терять свою привычную смысловую нагрузку. К началу второго десятилетия нового века в Западном полушарии можно было выделить два формирующихся «центра притяжения», два геополитических и геоэкономических субрегиона: северный (НАФТА + Центральная Америка и Карибы и, возможно, Колумбия), где еще сильно влияние США, и южный (МЕРКОСУР + УНАСУР), где усиливаются лидерские позиции Бразилии. При этом интеграционные схемы и планы на пространстве Северной и Центральной Америки в этот период выглядели явно скромнее, чем на пространстве Южной. Да и сам спектр целей был существенно уже: он не включал в себя политические моменты, концентрируясь в основном на проектах в области торговли и инфраструктуры.

Развитие Меркосур конца 1990-х годов, солидарная позиция его стран-членов в отношении АЛКА и перспективы его «переформатирования» в более масштабные структуры доказали возможность существования в Южной Америке самостоятельного геополитического и «цивилизационного» блока, во многом оппонирующего региональной и глобальной политике США. Можно предполагать, что по мере преодоления экономических разногласий и укрепления политической и культурно-цивилизационной основы южноамериканской интеграции в формате МЕРКОСУР будет и дальше усиливаться нажим США на этот блок, предприниматься попытки внести раскол в его ряды, использоваться экономические и политические противоречия между государствами-членами, реанимироваться остающиеся нерешенными между ними территориальные и другие споры. В этом плане создание южноамериканскими государствами в более «расширенном» составе в 2008 году «Союза южноамериканских государств» — УНАСУР с двумя «несущими» опорами — Южноамериканским советом обороны (ЮАСО) и Инициативой по развитию южноамериканской региональной интеграции в области инфраструктуры (IIRSA) могло рассматриваться как желание южноамериканцев заполнить «вакуум», который образовался в таких областях регионального сотрудничества, как безопасность и развитие инфраструктуры. Одновременно следовало констатировать усиление тихоокеанского вектора во внешней политике южноамериканских стран. Оно воплотилось в строительстве «трансокеанских коридоров» (системы сухопутных магистралей, связывающих Бразилию с Тихим океаном через порты Перу и Чили) и в создании в июне 2012 года новой субрегиональной интеграционной группировки, объединившей четыре крупнейшие «тихоокеанские» страны региона — Мексику, Колумбию, Перу и Чили.

Отсюда рождаются и новые императивы российско-латиноамериканского сотрудничества. Если заглядывать в будущее, а не руководствоваться лишь сиюминутными соображениями, то Латинская Америка приобретает в наших глазах особую ценность. На сегодня она — парадигматическая модель «цивилизации в становлении». И от того, насколько успешно латиноамериканским странам, вслед за азиатскими, удастся сочетать интернациональное с национальным, создать на основе экономической, политической и культурной интеграции свою собственную «цивилизационную опору» глобального гражданского общества, будут во многом зависеть судьбы многополярного мира, а вместе с ними и перспективы глобального позиционирования нашей страны.

За прошедшее десятилетие произошла заметная активизация российско-латиноамериканских связей. Отмечался рост товарооборота России с регионом (в 2011 году имело место его значительное увеличение, позволившее вернуться к предкризисному «рекорду» 2008 года — 16 млрд долл.). К концу 2010 года Российская Федерация поддерживала дипломатические отношения со всеми 33 латиноамериканскими государствами. С 1992 по 2011 год между Россией и государствами ЛАКБ были подписаны более 150 двусторонних договоров и соглашений, которые касались политических, торгово-экономических и информационно-культурных связей, научно-технической политики, сотрудничества в сфере безопасности и борьбы с «новыми угрозами». Все эти годы продолжали действовать «Большие» комиссии («Комиссии высокого уровня») с Бразилией и Венесуэлой и межправительственные комиссии по торгово-экономическому и научно-техническому сотрудничеству (МПК) с Аргентиной, Бразилией, Кубой, Мексикой и Чили.

Все эти годы активно использовались наработанные ранее механизмы регулярных контактов (по линии ОАГ и «Группы Рио», консультации Российская Федерация–МЕРКОСУР, регулярные встречи во время Генассамблеи ООН и саммитов АТЭС, встречи на уровне межмидовских консультаций), которые начиная с 2006 года дополнились новыми форматами: в частности, с Бразилией по линии БРИКС и с другими ведущими государствами региона в формате «Группы двадцати». С 2002 года начал вестись диалог с Карибским сообществом (КАРИКОМ) с целью создания механизма политического диалога и сотрудничества между Россией и странами КАРИКОМ. В 2008 году были впервые установлены рабочие контакты с АЛБА, которые успешно продолжились в 2010 и 2011 годах. Достаточно активно развивались отношения с МЕРКОСУР, Андским сообществом наций (АСН) и Центрально-Американской системой интеграции (ЦАИС), с которыми реализовывались меморандумы о создании механизмов политического диалога и сотрудничества. С МЕРКОСУР велись переговоры о заключении соглашений об экономическом сотрудничестве, прорабатывалась возможность подписания соглашения о стратегическом партнерстве.

В основе наших контактов лежит близость в оценке международной ситуации и перспектив глобального развития. Российскую Федерацию и ведущие латиноамериканские государства объединяют такие общие приоритеты, как приверженность международному праву, стремление к укреплению центральной роли ООН, утверждению коллективных начал в мировой политике, урегулированию конфликтов на основе взаимного уважения интересов, принципов суверенитета, равенства и невмешательства во внутренние дела. Россия и латиноамериканские государства одинаково отвергают практику «гуманитарных интервенций» без санкции Совета Безопасности ООН, они вместе готовы содействовать обновлению мировой экономики и политики с учетом законных интересов всех стран. Латиноамериканские страны поддерживали вступление России в ВТО. В свою очередь, Россия неоднократно высказывала готовность поддержать кандидатуру Бразилии на место нового постоянного члена Совета Безопасности ООН. Этапным моментом в развитии двусторонних связей стала отмена визового режима в отношениях с Бразилией, Аргентиной, Уругваем, Никарагуа и Венесуэлой. Дипломатическое признание последними двумя странами независимости Южной Осетии и Абхазии было весьма позитивно встречено российским руководством. Отношения России с Венесуэлой и Бразилией начали характеризоваться элементами «стратегического партнерства». С обеими странами были созданы Комиссии высокого уровня по вопросам двустороннего сотрудничества.

«Россию и страны Латинской Америки и Карибского бассейна, — отмечал министр иностранных дел России С. Лавров, — объективно сближают твердая приверженность примату международного права, центральной роли Организации Объединенных Наций, укреплению многосторонних механизмов регулирования международных отношений». Кроме того, министром была особо отмечена роль стран региона в налаживании многостороннего взаимодействия в борьбе с новыми вызовами и угрозами ХХI века и в «классификации» этих новых вызовов как «военно-политических, экономических, социальных, экологических, в сфере здравоохранения и др.». «Наработанный опыт регионального сотрудничества позволяет им выступать с коллективных позиций по ключевым международным проблемам», таким как контроль над вооружениями и нераспространение оружия массового поражения, укрепление координирующей роли ООН, контроль за незаконным производством и оборотом легкого стрелкового оружия, взрывчатых и наркотических веществ». Отмечая усиление интеграционных процессов в Латиноамериканском регионе, С. Лавров заявил, что развитие интеграции «может стать важным фактором глобальной стабильности, если она не замкнется в себе, особенно в торгово-экономической области и будет строиться на принципах “открытого регионализма”»4.

Очевидно, что цивилизационный подъем в Латинской Америке не может рассматриваться в отрыве от общего смысла мировой политики. Мало того, он станет просто невозможным, если в ее основу будет заложен правовой беспредел и культ силы. Здесь — основа для взаимной международной поддержки и солидарности двух находящихся в становлении «пограничных» цивилизаций — российской и латиноамериканской.

Говоря об императивах политического и цивилизационного сотрудничества нынешнего и ближайших десятилетий, разумеется, нельзя сбрасывать со счетов конкретные экономические интересы. Думается, что перспективы российско-латиноамериканского экономического и научно-технического сотрудничества в ХХI столетии должны приобрести качественно новый характер. Об этом свидетельствовали участившиеся за последние годы визиты российских высших должностных лиц в ведущие страны этого региона — Мексику, Аргентину, Бразилию, Венесуэлу, Кубу и Чили. Судя по сделанным декларациям и подписанным документам, перед нашими странами в новом столетии должны открыться новые направления сотрудничества: в освоении космоса и развитии ядерной энергетики, в биоинженерии и информатике, в транспорте и связи, в разработке нетрадиционных видов энергии.

И это не просто благие пожелания. Сегодня многие авторитетные ученые говорят о том, что в XXI веке «лицо» мира существенно изменится. В Бразилии уже давно считают необходимым многократно усилить глобальное сотрудничество «стран-гигантов», среди которых неизменно фигурирует и Россия. Но для того чтобы эти прогнозы стали реальностью, мы должны открыть для себя «новую» Латинскую Америку — производителя самолетов и лекарств, автомобилей и биотехнологий, продовольствия и ноу-хау. Следует отметить позитивный факт: страны этого региона постепенно начинают видеть в России новый и перспективный источник капиталовложений, а наши ведущие корпорации все увереннее «осваивают» латиноамериканские пространства.

До сих пор, однако, наше сотрудничество все еще несет на себе печать ХХ века: низкий товарооборот, спорадичный характер сделок, избыточная декларативность, забюрократизированность, инертность и т.д. Чтобы выйти на новые уровни взаимодействия, нам необходимо, наконец, освободиться от тех стереотипов и перекосов сознания, которые постоянно мешали нам видеть в странах Латинской Америки важных и выгодных деловых партнеров, главным образом — стереотипа «удаленности» и стереотипа «нетрадиционности», тем более что от них обоих в наши дни очень успешно отказывается Китай!

Сегодня главное для нас — не потерять время, не упустить новые возможности, которыми с удовольствием могут воспользоваться другие. Перед глазами должен постоянно присутствовать негативный «пример» Кубы: стоило России в начале 1990-х годов бездумно оборвать все связи с этой страной, как туда сразу же нахлынули китайские, канадские, западноевропейские, аргентинские и бразильские фирмы, так что теперь нам приходится встраиваться в «хвост» уже хорошо выстроившейся очереди. Латинская Америка сегодня все более активно встраивается в мировую глобальную экономику, занимая в ней достаточно заметное место. Чили — один из мировых рекордсменов по части заключенных соглашений о свободной торговле, во многом представляет собой модель «по-умному» диверсифицированной и тесно включенной в международное разделение труда экономики ХХI века. За ней подтягиваются другие страны и интеграционные объединения региона. На заключение соглашения о свободной торговле с ЕС и странами АСЕАН выходит МЕРКОСУР. Растет внимание ведущих государств Латинской Америки к сотрудничеству со странами Азии и Африки. Три страны участвуют в АТЭС, и вскоре, по-видимому, к этому престижному трансрегиональному объединению, которое включает в себя влиятельнейшие государства земного шара, в том числе и Россию, будут присоединяться и другие представители Латиноамериканского региона. Действуя через такие «приводные ремни», как Ибероамериканские встречи и регулярные контакты по линии ЕС—«Группа Рио» и ЕС—МЕРКОСУР, латиноамериканские страны, которые уже давно выработали «вкус» к коллективной дипломатии, сегодня выступают инициаторами создания крупнейших глобальных экономических пространств и, параллельно с этим, новой, основанной на договорном праве, глобальной системы международных отношений.

Особого внимания, на наш взгляд, заслуживают перспективы сотрудничества в рамках БРИКС. С точки зрения «традиционных» подходов к мировой экономике и политике перспективы БРИКС, может быть, действительно выглядят не особенно обнадеживающими, несмотря на регулярные встречи их лидеров и уже четыре саммита, проведенные в России, Бразилии, КНР и Индии. Однако, как подчеркивали сторонники БРИКС (а их много больше, чем противников), особый генезис и «нетрадиционный» характер формата, который оказался востребован в таких условиях, когда старые формулы мировой экономики и политики доказывают свою неэффективность, предполагают его долгосрочную направленность. Перспективы БРИКС (и, возможно, других «восходящих» стран, которые со временем захотели бы подключиться к этому формату) заключались, по их мнению, в следующем:

а) необходимость «цивилизационного» исправления исторически сложившегося «прозападного» крена в составе и деятельности структур глобальной экономики и политики с учетом возросшего влияния «восходящих» стран (расширение состава постоянных членов СБ ООН, перераспределение квот в МВФ и МБР и т.д.);

б) налаживание преференциального сотрудничества в области энергетической, продовольственной и экологической безопасности в условиях обострения глобальных проблем и перспективы усиления борьбы за обладание природными ресурсами;

в) ускорение кооперации в сфере новых и новейших технологий (биотехнологии, альтернативная энергетика, освоение космоса) для закрепления необратимости восходящих тенденций развития.

Сегодня, когда Россия более активно стремится отстаивать свои интересы на международной арене и выступать против произвола и насилия в международных делах, важно не потерять шанс наладить прочные, активные и взаимовыгодные отношения с государствами Латинской Америки и их экономическими и политическими объединениями. В начале XXI века в Западном полушарии и в мире в целом сложились благоприятные для этого обстоятельства.

Примечания

1 Дипломатия Второй мировой войны глазами американского посла в СССР Джорджа Кеннана. М., 2002. С. 381.

2 В 2009 году Бразилия занимала 1-е место в мире по экспорту этанола (горючего, производимого из органических материалов), а Соединенные Штаты — по его производству. Однако бразильский этанол, получаемый из переработки маниоки и сахарного тростника, был более дешев, что повышало его конкурентоспособность на мировых рынках.

3 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.infolatam.com/2010/11/25/la-politica-de-obama-hacia-america-latina-tras-las-elecciones-en-estados-unidos/.

4 См.: Латинская Америка. 2006. № 1.

В. В. Наумкин, И. Д. Звягельская

Проблемы Ближнего Востока:


роль и интересы России

Главным событием для региона Ближнего Востока явилась прокатившаяся по арабскому миру волна перемен, которая оказала серьезное воздействие не только на регион, но и на всю глобальную систему международных отношений. Получившие название «арабской весны» перемены усилили идущую в ней трансформацию в направлении перераспределения глобальной силы в пользу Азии, углубили ее разнородность, которая, собственно, и делает мир полицентричным, а также повысили уровень неопределенности.

Развитие обстановки на Ближнем Востоке непосредственно затрагивает весь комплекс глобальных и региональных политических, экономических и военных интересов и обязательств России, а также влияет на ее отношения с США и странами Евросоюза. В этом плане особую роль играет участие России в международных усилиях по урегулированию арабо-израильского конфликта, по разрешению кризиса вокруг иранской ядерной программы, не говоря о роли нашей страны в качестве постоянного члена Совета Безопасности ООН в принятии судьбоносных для Ближневосточного региона решений, связанных с кризисной ситуацией в отдельных его странах.

Нельзя забывать и о культурно-гуманитарном измерении ситуации. Россия как страна со значительным коренным мусульманским населением позиционирует себя в качестве одновременно православной и мусульманской державы, к тому же входит в число наблюдателей Организации исламского сотрудничества. При этом Россия несет ответственность и за судьбу сотен тысяч российских граждан, проживающих в Израиле, в арабских странах и на палестинских территориях. Россиянам также небезразлична судьба православных единоверцев.

«Арабская весна» смела одни, казавшиеся стабильными, ближневосточные режимы и раскачала другие. В ней соединились черты известного в истории опыта и новые элементы, особенно необычные для этого региона. Новым стало светское массовое протестное движение молодежи, преимущественно образованной и либерально настроенной, что особенно ярко проявилось в Египте и в Тунисе. При этом, несмотря на элементы сходства, категорически неправомерно ставить знак равенства между тем, что произошло, в Египте, Ливии, Сирии, Йемене, на Бахрейне и в других странах. В одном случае это революционное движение молодежи и среднего класса, в другом — повстанческое движение племен, а третьем — мятеж конфессиональной группы, в четвертом — протест населения одного из регионов страны против сосредоточения властных и экономических ресурсов в руках населения другого региона и т.д.

Все эти массовые протестные движения нового типа были вызваны не в последнюю очередь социально-экономи-ческими причинами. Это безработица, дороговизна жизни, коррупция, неравенство, непотизм, многолетнее засилье правящих кланов, полностью оккупировавших верхние этажи социальной лестницы и лишивших молодежь возможности самореализации, повышения своего статуса даже в сфере мелкого и среднего бизнеса, удушаемого коррумпированным чиновничеством. Но были и причины политического характера: отсутствие представительства, архаичность политической системы, «выстроенность» ее под интересы все тех же монополизировавших доступ к власти и ресурсам элит, жесткий авторитаризм, лишающий людей возможности легальным путем отстаивать свои интересы. И везде — тираны, правившие этими странами в течение десятилетий и аккумулировавшие в своих руках огромные богатства. Новые движения носили сетевой характер, не имели четкой организационной структуры, единого руководства, программы и плана действий, восставшие выдвигали простые требования — улучшение условий жизни, создание рабочих мест, отстранение от власти засидевшихся диктаторов, их кланов, семейств, ближайшего окружения и реформации контролируемых ими институтов (правительства, парламента, партий, руководства силовых структур). Заметим, что в большинстве случаев требования восставших либо сразу носили ярко выраженный политический характер, либо переходили от экономических к политическим, хотя были и исключения.

Наряду с различиями между событиями в арабских странах было и общее — инструменты мобилизации и формы социально-политического активизма. Помимо Интернета и информационных сетей важную роль в «арабской весне» играли и традиционные механизмы, в первую очередь — мобилизация людей, собравшихся на пятничную молитву в мечетях, что, однако, не означало руководящей роли духовенства.

Одним из последствий «арабской весны» стало усиление неарабских стран региона, которые сохранили внутреннюю стабильность (несмотря на то что и в них имели место всплески социального протеста), — Турции, Ирана, а также Израиля. Турция с ее Партией справедливости и развития во главе с Р. Эрдоганом, стремящейся объединить исламские и европейские ценности и добившейся больших успехов в экономическом развитии, может стать моделью для таких обновляющих свою государственную систему стран, как Тунис и, особенно, Египет, но такой сценарий не представляется единственно возможным.

Несмотря на то что исламистские партии и группы не были организаторами и вдохновителями протестных движений в большинстве арабских стран, они как наиболее опытная и организованная оппозиционная светским режимам сила, вне сомнения, являются основным бенефициаром происходящих перемен. Не исключено, что «пояс» светских режимов на Ближнем Востоке в недалеком будущем превратится в «исламский пояс». Углубляющийся общественный разлом по линии «религиозность–светскость» создает новую ситуацию и вызывает серьезные вопросы. Среди них такие, как: пределы демократизации в арабском мире, перспективы новых партий и организаций, возникших на волне революционных перемен, место и роль армии в меняющихся политических структурах. Неясно, насколько взвешенной и продуманной окажется политика оказавшихся у власти исламистских сил и по отношению к этноконфессиональным меньшинствам, и по отношению к женщинам. Смогут ли они уловить требования времени и обеспечить эффективное правление, которое будет заметно отличаться от политики правивших ранее диктаторов, или радикалы предпочтут буквальную реализацию религиозных догматов и откат во фрагментирующее общество Средневековья? На эти вопросы сможет ответить только практика государственного управления новыми людьми, совершившими в арабском мире, как считают некоторые наблюдатели, «великую исламскую революцию».

События на Ближнем Востоке вновь продемонстрировали возросшую роль военной силы как инструмента влияния глобальных игроков на регионы. Более того, западный мир еще в большей мере, чем в начале нашего столетия, проявил тенденцию к интервенционизму, хотя в данном случае ведущая держава Запада — США — продемонстрировала готовность считаться с мнением других держав, отойдя от ориентации на односторонние действия, характерной для периода правления Дж. Буша-младшего.

Кстати, Тегеран, несмотря на свое неприятие любого вмешательства Запада в дела региона, фактически столь же решительно выступил против режима Каддафи в Ливии, как и США (хотя в протестном движении он пытался увидеть «ремейк» исламской революции в Иране 1979 года). В то же время события показали, что Иран не идет на опасные риски даже в том случае, когда затронуты его идеологические интересы: несмотря на давление снизу, руководство страны предпочло не предпринимать активных действий в поддержку взбунтовавшихся на Бахрейне своих единоверцев-шиитов.

Турбулентные события в Ливии и Сирии высветили значительные различия в подходах к реагированию на ситуацию между Россией и Западом, в первую очередь — США и рядом стран Евросоюза. Как известно, Россия воздержалась при голосовании за резолюцию СБ ООН по Ливии, а потом подвергла критике страны НАТО за то, что они вышли за рамки полученного ими мандата, фактически приняв прямое участие в гражданской войне. Именно это обстоятельство послужило одним из оснований для использования Россией вместе с Китаем права вето при голосовании резолюции по Сирии, что вызвало негативную реакцию со стороны ряда официальных лиц США.

В контексте арабских революций ситуация в Сирии занимает особое место. Наряду с внутренними причинами, вызвавшими взрыв недовольства, значительную роль в событиях сыграл внешний фактор — вовлеченность как региональных, так и глобальных сил. Как известно, внутриполитическая ситуация в Сирии резко обострилась в середине марта 2011 года. Протестные выступления быстро приобрели массовый характер и переросли в столкновения с применением оружия. Ошибки сирийских спецслужб и армии, крайне медленное и неадекватное реагирование режима на происходящие события, неготовность, несмотря на обещания, к серьезным и давно назревшим реформам, стремление любыми средствами удержать алавитский режим, представляющий собой режим конфессионального меньшинства, эрозия идейных установок партии ПАСВ и утрата ею управленческих функций, наконец, внешняя поддержка оппозиции — все это в комплексе обусловило ожесточенный и бескомпромиссный характер борьбы. Давление на сирийский режим, осуществлявшееся в условиях военных действий коалиции в Ливии, поставило перед руководством Российской Федерации новые проблемы. Негативный ливийский опыт, ощущение, что Россию обманули за счет расплывчатых формулировок резолюции № 1973, в значительной мере определил ее подход к ситуации вокруг Сирии.

Российская политика в отношении Сирии, нацеленная на то, чтобы поставить препятствия на пути военного свержения режима Асада и обеспечения прихода к власти оппозиции при внешней поддержке, была обусловлена следующими соображениями.

Во-первых, повторение ливийского сценария превратило бы интервенцию в некое универсальное средство по устранению неугодных режимов и правителей.

Во-вторых, Российская Федерация была против асимметричных подходов к правительству и оппозиции, которые могли бы изменить сложившийся баланс сил, дав военные преимущества одной из сторон, тем самым ослабив у нее всякое стремление к политическому решению. Так, Россия всегда была против призывов заморозить поставки оружия сирийскому режиму в условиях, когда боевики оппозиции сохраняли каналы контрабанды вооружений.

В-третьих, события в Сирии в случае, если оппозиция с помощью внешнего давления добьется краха режима, могли бы иметь мощные деструктивные последствия для всего региона. Наиболее вероятным последствием этого были бы дальнейшее углубление суннитско-шиитских противоречий, рост антихристианских настроений, обострение межэтнических трений. Насилие неизбежно захлестнуло бы соседние государства.

В качестве альтернативы Россия выступила за диалог между лидерами оппозиции и Асадом без предварительных условий. Москва предпринимала самостоятельные дипломатические усилия, направленные на то, чтобы побудить Башара Асада быстрее провести обещанные политические реформы и содействовать началу диалога между правительством и оппозицией в качестве альтернативы политике санкций и изоляции.

Оппозиция, особенно та ее часть, которая базировалась за границей, не проявляла намерения вести диалог с режимом. Более того, заинтересованность России в переговорном процессе между режимом и представителями оппозиции отдельные наблюдатели были склонны рассматривать как продиктованную особыми экономическими и военно-политическими отношениями с режимом и соответственно тем, что в случае ухода Асада России будет что терять. Были даже и такие оценки, что Россия принципиально покровительствует авторитарным правителям, опасаясь в противном случае возрастания западного влияния.

Россия продолжала линию на политическое урегулирование, исходя, в том числе, из выдвинутых 2 ноября 2011 года предложений ЛАГ по урегулированию кризиса. Документ предусматривал прекращение насилия всеми сторонами конфликта во избежание новых жертв среди сирийских граждан.

Жесткость российской политики (помимо вышеперечисленных причин) можно объяснить также особенностями внутриполитической обстановки, периодом предвыборной борьбы. После парламентских выборов, прошедших в конце 2011 года, в России развернулось движение за честные выборы и демократизацию политической системы. Оно активизировалось в период президентской кампании, и тогда со стороны «охранителей» стали активно применяться различного рода пропагандистские клише, среди которых угроза «оранжевой» революции в России и «ливийского сценария» заняли особое место. В принципе эти варианты несовместимы, но в инвективах тех, кто обвинял внешние силы в намеренном вмешательстве во внутренние дела России, а российских либералов в продажности, они соединились вполне логичным образом. События на Арабском Востоке оживили традиционные для части российских политических обозревателей фобии, касающиеся планов внешних сил (США и Запада в целом). Так, многие заговорили о теории «управляемого хаоса», которую США реализуют на Ближнем Востоке. Соответственно, возможность для компромиссов по международным проблемам, в контексте которых Россия сталкивалась даже с намеком на возможность внешнего вмешательства в дела суверенных государств, сужалась.

Еще один важный элемент российской политики, который влияет и на интерпретацию событий в арабском мире, — энергетический фактор. Цены на нефть приобрели в последние годы особую значимость для Российской Федерации. Они сыграли важную роль в обеспечении внутриполитической стабильности, предоставляя возможность властям более или менее успешно бороться с бедностью, низкими зарплатами в госсекторе, в силовых структурах, с наиболее острыми социальными проблемами. Вместе с тем результатом того, что экономика государства фактически оказалась на нефтяной игле, стали масштабные и принципиальные проблемы развития, которые невозможно было решить исключительно за счет нефтяных денег. За годы высоких цен на нефть в РФ очень мало развивалось собственное производство, процветала коррупция, сформировался огромный разрыв между бедными и богатыми слоями населения, недостаточно развивалась инфраструктура, снижалась инвестиционная привлекательность, появилась своего рода самоуспокоенность, уверенность в том, что даже в условиях мирового кризиса накопленные ресурсы помогут России выйти из него с минимальными потерями. Сохранение высоких цен на нефть при отсутствии других столь же мощных источников наполнения бюджета рассматривалось правящими кругами как несомненное благо, позволяющее решать хотя бы тактические задачи. Более того, энергоресурсы стали важным инструментом внешней политики. В результате вопрос о нефтяных ценах стал первоочередным в оценках значимости для России тех или иных событий, которые могли бы прямо или косвенно на них повлиять. В таком контексте «арабские революции» напрямую (хотя и без всяких на то оснований) связывались с попытками США установить свой контроль над ближневосточной нефтью и, соответственно, ущемить Россию. Отсюда и леденящие кровь сценарии усиления американского контроля над трубопроводами и продажей нефти.

Нельзя также забывать и о том, что, хотя Ближний Восток ныне не находится на первом месте в системе российских внешнеполитических приоритетов, отношения со странами СНГ, США, ЕС, Китаем имеют большую значимость для России, тем не менее даже инструментально этот регион играет значительную роль. Для Российской Федерации важно подчеркнуть, что без учета ее мнения невозможно решать международные проблемы, и следует признать, что ситуация вокруг Сирии стала тому доказательством.

Позиция России по Сирии дала ей возможность продемонстрировать готовность к проведению независимого курса. С одной стороны, это имело для Москвы определенные издержки. Западные государства продолжали делать акцент на несговорчивости России, которая ради своих целей готова якобы на продолжение кровопролития. Делались намеки и на амбивалентную позицию России в отношении демократии. В большинстве арабских государств линия Российской Федерации рассматривалась как противоречащая целям их политики в регионе. Жесткость позиции Саудовской Аравии, Катара и ОАЭ и их желание покончить с алавитским режимом Асада определялась, судя по всему, более широким контекстом их противостояния с шиитским Ираном. После того как иракская военная машина была разрушена и Ирак перестал быть контрбалансом в регионе, Иран стал проводить более раскованную политику на Ближнем Востоке. Режим в Сирии, пользовавшийся поддержкой Ирана, оказался, таким образом, целью общего арабского наступления, которое получило новый толчок как в контексте перспектив усиления иранского влияния в Ираке, так и в условиях все более интенсифицирующейся борьбы с иранской ядерной программой.

С другой стороны, непопулярный вначале подход Российской Федерации доказал жизнеспособность и практическую значимость. Новым элементом общей ситуации, который способствовал сближению позиций России и международного сообщества, стал план Кофи Аннана, основная цель которого — снижение уровня военной конфронтации и начало политического диалога. Как известно, Башар Асад согласился на меры, предложенные Кофи Аннаном, т.е. на вывод правительственных войск из городов и прекращение огня, но реализация любых мер требует контроля. Именно с этим связано предложение России о направлении в Сирию большой группы наблюдателей — до 300 человек, способной обеспечить мониторинг ситуации. 21 апреля 2012 года Совет Безопасности ООН принял подготовленную Россией резолюцию о направлении в Сирию полноформатной миссии наблюдателей. Россия даже решила пополнить российскими военнослужащими штат международных наблюдателей в Сирии.

Размещение наблюдателей в стране потребует времени, и есть все основания опасаться, что это время может быть использовано для продолжения и даже интенсификации кровопролития. Не исключено, что в интересах оппозиции — не позволить разрядить обстановку и продемонстрировать, что Асад не выполняет обещаний.

Вместе с тем, как представляется, группа «друзей Сирии» могла бы оказать большее влияние на оппозицию, работая с ней в направлении выработки стратегии национального примирения и постконфликтного развития страны. В настоящее время складывается впечатление, что даже наиболее рациональная часть оппозиции об этом не думает. Нигде не были обнародованы ни программа, которую могли бы предложить оппозиционные силы, ни последовательность шагов по превращению Сирии в более демократическое и справедливое государство. Вместо этого осуществляется стратегия военной силы. Она способна увеличить число жертв, но не способна привести к падению режима.

История знает немало примеров того, как гражданские столкновения завершались переговорами о разделе власти. Военный тупик, невозможность одержать окончательную победу — а именно такая ситуация складывается в Сирии — вынуждают стороны сесть за стол переговоров. Правда, для этого нужно соответствующее международное окружение, участие различных внешних сил, способных побудить стороны к компромиссам и гарантировать претворение в жизнь достигнутых договоренностей.

Россия осуществляет свою ближневосточную политику по многим азимутам. Российское государство, как и другие государства мира, оказывает поддержку отечественному бизнесу, нуждающемуся в обеспечении благоприятных для его работы условий в Ближневосточном регионе. Реализации задачи поддержки российских компаний и корпораций на Ближнем Востоке препятствует нестабильность, уход хотя авторитарных и одиозных, но привычных партнеров, перспектива нового передела энергетического и военного рынков. Впрочем, новые лидеры арабских государств, скорее всего, также будут заинтересованы в сохранении и упрочении политических и деловых связей с Россией. Так, новые власти Ливии стремятся к получению российского оружия.

Одним из важных направлений российской политики на Ближнем Востоке является ее участие в международных усилиях по урегулированию ближневосточного конфликта, в том числе в формате «квартета» ближневосточных посредников. Неурегулированность палестинской проблемы, которая усиливает радикальные настроения, остается вызовом международной безопасности. Россия имеет определенные преимущества, позволяющие ей в последнее время играть все более активную роль в налаживании мирного процесса. К этим преимуществам относятся хорошие отношения России как с арабскими странами, так и с Израилем.

Отношения Москвы с Тель-Авивом вышли на новый уровень в связи с отменой виз и заключением первого в истории двусторонних отношений соглашения о военно-техническом сотрудничестве. Динамично развивались и отношения с Палестинской национальной администрацией. Достаточно вспомнить визит президента Д. А. Медведева на Западный берег в январе 2011 года и его встречу с палестинским президентом Махмудом Аббасом по вопросу о мирных переговорах. Выступая в Иерихоне, а затем и в Аммане (Иордания), президент России ясно обозначил позицию руководства нашей страны — создание независимого палестинского государства со столицей в Восточном Иерусалиме. Специальное упоминание Восточного Иерусалима было расценено многими обозревателями как российский сигнал правительству Нетаньяху, выступающему за сохранение единого Иерусалима при любых вариантах урегулирования.

На фоне «арабской весны», выборов в США, экономических проблем в ЕС арабо-израильский конфликт постепенно отходит на второй план. В определенной мере это связано и с окончанием процесса Осло, который, по мнению большинства экспертов, себя исчерпал, а потребность в новых подходах и идеях пока остается нереализованной. «Квартет» в нынешних условиях постепенно теряет доверие партнеров. Бесконечные призывы сесть за стол переговоров уже никого не убеждают, а движение на пути к урегулированию явно отсутствует.

В сложившейся тупиковой ситуации, тем не менее, просматриваются новые элементы, которые могут получить развитие в дальнейшем. Среди них примирение между ХАМАС и Фатхом и перспектива создания общего правительства. Это примирение неоднозначно оценивается наблюдателями. Понятно, что в данной ситуации руководством ХАМАС движут не столько идеологические, сколько прагматические соображения, прежде всего борьба за власть в палестинском движении. Именно прагматизм имеет своим результатом определенную эволюцию движения ХАМАС. Совмещение идеологии двух частей палестинского движения приводит к тому, что лидеры ХАМАС начали говорить о мирном процессе с Израилем, отрицая при этом возможность территориальных обменов. В их заявлениях просматривается линия на ненасильственное сопротивление и на создание государства в границах 1967 года. То обстоятельство, что международное сообщество готово вести дело с «Братьями-мусульманами», открывает и для них возможность легитимации, поскольку в итоге они являются ответвлением этого движения.

В то же время под влиянием высокого уровня неопределенности на Ближнем Востоке израильское правительство не выражает заинтересованности в переговорном процессе, результатом которого могло бы стать возвращение территорий, эвакуация поселений и компромисс по Иерусалиму.

Очевидно, что в отсутствии всякого движения возможности возобновления мирных переговоров все более сужаются. В сложившейся ситуации существуют опции, которые позволили бы разблокировать процесс и вывести его из состояния стагнации.

Одним из вариантов может быть более активная роль ООН. Как известно, палестинцы хотят, чтобы ООН признала их государственность в границах 1967 года и со столицей в Восточном Иерусалиме. Это создает возможность для превращения конфликта между суверенным государством и освободительным движением в межгосударственный, каких много и параметры урегулирования которых более или менее известны.

Наконец, можно было бы попытаться изменить политическую составляющую конфликта, включив исламистов и сделав их частью решения, а не частью проблемы. Их эволюция идет медленно, но с ними надо работать. В частности, нужно включить в процесс промежуточного решения ХАМАС. Для исламистов наиболее приемлемой остается формула долгосрочного прекращения огня. Для них в соответствии с исламской доктриной заключенный контракт является священным, и они будут его соблюдать. Де-факто это будет означать признание Израиля, тем более что де-юре ХАМАС и другие исламские группировки к этому не готовы и не будут этого делать.

Механизмом урегулирования по-прежнему остается международный «квартет» посредников. Несмотря на весьма резкую его критику и разочарование в его деятельности, альтернативы ему на сегодняшний день нет. «Квартет» посредников уже разработал соответствующие рамки диалога. Его деятельность может быть дополнена механизмом постоянного мониторинга ситуации через работу на местах экспертов и наблюдателей. Это же подкрепит решения Совета Безопасности ООН, которые нередко принимаются на основе сообщений средств массовой информации.

В целом ближневосточное урегулирование, несмотря на понижение внимания к нему в регионе, остается одним из приоритетов международного сообщества. Более того, усиление роли исламистских организаций и политических партий может сделать его достижение еще более сложным, привнеся в конфликт мощный религиозно-идеологический компонент. Возможно, именно сейчас надо использовать остающееся окно возможностей для продвижения к миру.

Развитие ситуации в регионе будет в значительной мере зависеть от итогов военной кампании в Афганистане. Вывод основного воинского контингента США и их союзников из Афганистана, окончание которого намечено на 2014 год, будет иметь серьезные последствия не только для региона, но и для России. Невозможно предсказать, как будет развиваться после вывода войск обстановка в Афганистане, однако можно заключить, что американцы оставляют страну не подготовленной к тому, чтобы самостоятельно обеспечить свою безопасность и стабильность. Сохраняется угроза прихода к власти в стране радикальных исламистов или взятия ими под полный контроль значительной части территории страны. Это, в свою очередь, усилит угрозу проникновения в соседние с Россией государства Центральной Азии групп экстремистов и террористов.

Суммируя все вышеизложенное, можно заключить, что регион Ближнего Востока сегодня переживает период динамичной трансформации, итоги которой вряд ли можно с уверенностью предсказать. Процессы трансформации в арабском мире далеки от завершения. Они требуют от внешних сил особой осторожности в оценках, поддержки политических, а не военных решений. Не исключено, что подходы игроков по мере развития событий будут меняться. Трансформация в арабском мире потребует от всех отказа от прежних стереотипов. Это касается всего международного сообщества, включая, естественно, и Россию.

В. Я. Белокреницкий

Южная Азия: новые возможности


и риски для России

Южно-Азиатский регион привлекает к себе ныне всеобщее внимание. Его центром является Индия, вторая по величине населения мировая держава (1 млрд 200 млн жителей), с валовым внутренним продуктом в 4,5 трлн американских долл. (по паритету покупательной способности). По этому показателю Индия теснит Японию, выходя на третье место после США и КНР. Индия обойдет Китай по количеству жителей в течение ближайших 20–25 лет, и к середине текущего столетия ее демографическая и экономическая мощь будет, по-видимому, сопоставима с американской и китайской.

Характерной чертой развития Индии было создание в первые десятилетия после окончания Второй мировой войны прочной базы для экономического роста с опорой на собственные силы и потребности, а также поддержка ведущих мировых держав, среди которых видное место занимал СССР. Конец ХХ — начало ХХI века был периодом ускорения темпов роста национальной экономики, превращения Индии в «азиатского гиганта», возрастания ее международной роли и влияния.

Республика Индия успешно справилась со многими сложными проблемами, унаследованными от колониального времени. Благодаря прогрессу в сельском хозяйстве ликвидирована хроническая когда-то нехватка продовольствия. Индустриальный рост позволил ликвидировать отставание от передовых стран во многих отраслях обрабатывающей промышленности, создал широкую энергетическую и инфраструктурную базу. Немаловажным достижением надо считать и неуклонное расширение сферы услуг — торговли и транспорта, финансов, государственного управления, социальной сферы.

Всеми признанных успехов Индия добилась сегодня в области высоких технологий, прежде всего информационно-коммуникационных, а также в освоении космоса, в военной и научно-технической отраслях. Сбылись предсказания тех экономистов, которые предвидели, что с выходом мировой экономики на новый технико-технологический уровень Индия сможет добиться успехов, опираясь на таланты и отточенное веками трудолюбие своего населения. «Умные головы» находят применение в самой Индии и за ее пределами. При этом, уезжая из страны, индийские специалисты, как правило, сохраняют верность культуре и традициям своей родины, поддерживают международный престиж и внешнеполитический курс страны.

Индия всегда являлась для России важнейшим внешнеполитическим партнером. Приоритетное значение приобрели взаимоотношения двух государств в первое десятилетие нынешнего столетия, которое стало временем их стратегического партнерства. Как отметил министр иностранных дел России С. Лавров, «российско-индийские отношения имеют особый, привилегированный характер, охватывая и активное взаимодействие по международным вопросам, и углубленное торгово-экономическое сотрудничество, и разветвленные связи во многих других областях»1. Основу новому подъему в двусторонних взаимосвязях положила подписанная в 2000 году Декларация о стратегическом партнерстве. В прошедшие десять лет состоялись «беспрецедентно интенсивные» контакты на межгосударственном уровне. Их ярким проявлением стали ежегодные обмены визитами лидеров двух стран. За десять лет (2000–2009) состоялись пять официальных визитов президентов России в Индию и пять ответных визитов премьер-министров Республики Индия в Российскую Федерацию. Плюс к тому, дважды в Россию приезжали президенты Индии и несколько раз Индию посещали российские премьеры. Особо важное значение имел визит в Индию премьер-министра В. В. Путина в марте 2010 года. Он помог раздвинуть горизонты двустороннего взаимодействия на многих направлениях — в области энергетики, особенно атомной, военно-технической области, освоении космоса, сфере высоких технологий. Крайне существенными стали договоренности о введении в эксплуатацию поставленных Россией энергоблоков на АЭС «Куданкулам» суммарной мощностью 2000 МВт, использовании Индией российской глобальной навигационной системы ГЛОНАСС, продолжении сотрудничества в космической области, в частности, подготовке в России двух индийских космонавтов, закупке Индией российских самолетов и т.д. Достижения Индии в научно-технической сфере сделали обоюдовыгодным сотрудничество с ней в реализации долгосрочной программы фундаментальных и поисковых исследований.

Значительное развитие получило взаимодействие индийских и российских коммерческих структур. За последние годы они заключили контракты на сумму порядка 15–20 млрд долл. При этом выделяются контракт на экспорт в Индию российских алмазов, взаимодействие в агротехнической сфере.

Нужно отметить, что в декабре 2010 года состоялся плодотворный визит в Индию российского президента Д. А. Медведева. Был подписан пакет двусторонних документов, в том числе комплексная программа сотрудничества в области науки, техники и инноваций (до 2020 г.), соглашения об упрощении визового режима, меморандум о сотрудничестве в области информационных технологий, фармацевтики и биотехнологий.

В конце 2011 года с официальным визитом в России побывал премьер-министр Индии М. Сингх. В ходе визита было подписано совместное заявление о дальнейшем укреплении российско-индийского стратегического партнерства перед лицом вызовов меняющегося мира. Особое место в заявлении заняли вопросы сотрудничества в энергетике, космических исследованиях, военно-техническое сотрудничество, контакты в области образования, культурно-гуманитарной сфере, взаимодействия в ООН, в международной финансово-экономической архитектуре, в частности по линии «Группы двадцати». Совместное заявление отразило сходство подходов двух государств к острым международным проблемам — ситуации на Ближнем и Среднем Востоке, состоянию безопасности в Азии, Индийском и Тихом океанах, разоружению и нераспространению оружия массового уничтожения и средств его доставки. Кроме заявления, по итогам российско-индийских переговоров в декабре 2011 года были подписаны протокол об оказании РФ содействия в организации производства самолета СУ-30МКИ, программа образовательных обменов, меморандум о взаимодействии антимонопольных служб двух стран и ряд других документов.

Индия проводит, как известно, многовекторную внешнюю политику, исходящую из признания полицентричной структуры международного порядка. При этом легко увидеть глобальное и региональное измерение ее внешнеполитического курса. С точки зрения политики в регионе в последние десятилетия большое значение для нее приобрело развитие отношений со странами Юго-Восточной Азии. Такая политика, получившая название «смотреть на Восток», сочеталась с углублением торгово-экономических и политических взаимосвязей со средними и малыми государствами Южной Азии — Бангладеш, Непалом, Шри-Ланкой, Бутаном. Нью-Дели проводит активную и в то же время осмотрительную политику в отношении своих непосредственных соседей, опасающихся давления со стороны соседа-гиганта. Интересно, что структура этих взаимосвязей в какой-то степени напоминает характер взаимоотношений России с соседями по СНГ. Что касается Большой Восточной Азии, то центральное место в ней занимает Китай, и связи с ним имеют для Индии первостепенное значение.

Отношения Индии с Китаем претерпели за последние десятилетия крупные изменения. Из очень холодных и даже враждебных в 1960–1970-е годы они эволюционировали в сторону доброжелательных. Остаются, впрочем, нерешенными споры по принадлежности ряда крупных территорий вдоль протяженной общей границы, но последние четверть века они не мешают развитию торговли и экономическим взаимосвязям. В начале 1990-х годов торговый оборот между двумя странами был незначительным (менее 300 млн долл.). К концу ХХ века он превысил 2 млрд долл. и продолжал в дальнейшем быстро возрастать. В 2011 году товарооборот превысил 69 млрд долл., а в 2011 году составил 74 млрд долл.2 КНР, опередив США, стала самым крупным торговым партнером Индии. Вся Восточная Азия превратилась для Нью-Дели в крупного экономического и политического партнера.

Все это небезынтересно для России, которая так же, как и Индия, стремится упрочить свои контакты с Восточной, Тихоокеанской Азией. И в этом плане привлекает внимание индийский опыт участия в многосторонних региональных организациях. Надо отметить, что Индия не очень высоко оценивает эффективность деятельности СААРК (Ассоциации регионального сотрудничества стран Южной Азии). Вместе с тем Ассоциация является важной для нее организацией, поскольку поддерживает легитимность ее статуса ведущей державы Южно-Азиатского региона. Похожая цель заложена во многом и в других шагах Нью-Дели на уровне региональной дипломатии, хотя нередко они предполагают и более прагматичные задачи расширения взаимовыгодного двустороннего и многостороннего сотрудничества.

Рассматривая внешнюю политику Индии на всем протяжении существования суверенного государства, можно выделить три группы задач, которые она решала. Первая группа связана с использованием внешнеполитической деятельности для решения целей внутреннего развития, прежде всего достижения полной экономической самостоятельности. Вторая группа обусловлена целями проведения независимого политического курса. Третья — необходимостью повышения обороноспособности и национальной безопасности. На базе признания важности перечисленных генеральных целей и образовался уже в середине 1950-х годов общенациональный консенсус вокруг «курса Неру». В дальнейшем он не претерпел кардинальных изменений, хотя формы и направления внешнеполитической активности менялись в зависимости от перемен в международной и внутренней обстановке3.

Сложившаяся в эпоху холодной войны ориентация Индии на связи с СССР не изменялась даже в периоды пребывания у власти правоцентристских правительств, таких как кабинет М. Десаи в 1977–1979 годах. Разрушение биполярной системы и кризисные явления в российской экономике привели к «короткому замыканию» в отношениях с Москвой в начале 1990-х годов, но затем прежний уровень был полностью восстановлен. Наблюдающееся с 2000-х годов улучшение двусторонних индийско-американских отношений не привело к ориентации Индии исключительно на США. Оно не нарушило отношений ее привилегированного стратегического партнерства с Россией и не нанесло ущерб независимому внешнеполитическому курсу.

Особое значение в связи с этим имеет крепнущее в последние годы многостороннее сотрудничество с участием России и Индии. Речь идет о появившемся в 2000-х годах постоянном формате встреч между руководителями, дипломатами и общественностью России, Индии и Китая (РИК). «Треугольник», берущий начало от предложений Е. М. Примакова, сделанных им в Индии в конце 1998 года в период пребывания на посту министра иностранных дел Российской Федерации, оказался достаточно прочной конструкцией. Во второй половине прошлого десятилетия он дополнился еще одной стороной — Бразилией, выйдя за региональные рамки и приобретя характеристики объединения наиболее крупных и быстро растущих экономик мира. Первый полномасштабный саммит БРИК прошел в июне 2009 года в Екатеринбурге, второй состоялся в апреле 2010 года в Бразилиа. В том же году участники группы согласились расширить ее состав за счет Южной Африки. В 2011 году в Санье (КНР) был проведен третий саммит БРИКС (аббревиатура по английским названиям пяти государств). В Дели в марте 2012 года состоялась четвертая встреча БРИКС на высшем уровне. На ней была принята Делийская декларация — развернутый документ партнерства, названного платформой для диалога и сотрудничества между странами, в которых проживает 43% мирового населения. План развития партнерских связей, намеченный в декларации, дает представление о тесном взаимодействии стран–членов группы по всем ключевым вопросам политической, экономической и культурной повестки дня современных международных отношений. Давние и тесные контакты между Россией и Индией в немалой степени содействовали успеху многостороннего партнерства. Они, без сомнения, останутся залогом его действенности, одновременно способствуя дальнейшему укреплению дружеских двусторонних взаимоотношений.

Хотя Индия является подлинным ядром и магнитом Южной Азии, существование региона в качестве подсистемы международных отношений обусловливается не только этим обстоятельством, но и последствиями медленно заживающей раны расчленения колониальной Индии в 1947 году на два независимых доминиона в составе британского Содружества, вскоре превратившиеся в Республику Индия (1950 г.) и Исламскую Республику Пакистан (1956 г.). Боль от раздела, сопровождавшегося кровопролитием, переселением на большие расстояния десятков миллионов людей, усилением вражды между мусульманами и немусульманами, привела к трем войнам, которые вели между собой молодые государства между 1947 и 1971 годами. «Горячая фаза» в основном завершилась после нанесения Индией решительного поражения Пакистану в последней из этих войн, когда она поддержала массовое движение за образование на месте бенгальской, восточной провинции Пакистана суверенного государства Бангладеш. Геополитическая конфигурация региона перестала быть бинарной, но одновременно стала открытой для еще большего участия в региональных делах Китая. К наличию спорных территориально-пограничных проблем между Индией и Китаем добавились попытки Пекина разыграть непальскую карту (горный Непал как бы зажат между двумя массивными соседями и граничит с неспокойным буддистским Тибетом) и превратить Пакистан во «всепогодного» друга и партнера4.

В отличие от Индии, национальный консенсус в Пакистане обеспечивался не целями сохранения нейтралитета, независимости и экономической самостоятельности, но задачами оправдания своего размежевания с Индией и выживания в противостоянии с ней. Сделав ставку на стратегический союз с США, Пакистан превратился сначала в полувоенное, а позже в исламское идеологическое государство. Последнему способствовал подъем радикальной исламской идеологии, охвативший Ближний и Средний Восток с рубежа 1960–1970-х годов. Драматические события в соседнем Афганистане, приведшие к власти в конце 1970-х годов промосковские силы, втянули Пакистан в воронку регионально-глобальной войны. Руководившие в тот момент страной военные использовали этот фактор для легитимизации своего пребывания у руля правления и попыток тотального преобразования, глубокой исламизации общественной и политической жизни.

Победа происламских и пропакистанских сил в Афганистане в начале 1990-х годов послужила для Исламабада сигналом к более активным силовым действиям на индийском направлении. Вследствие его политики вновь обострилась проблема оспариваемой двумя государствами области Джамму и Кашмир на севере Южно-Азиатского региона, активизировались усилия по созданию ядерного оружия. Пакистан добился на этом пути успеха в существенной мере благодаря поддержке КНР. Индия, чтобы парировать угрозы своей безопасности, первой провела в 1998 году подземные испытания боевых ядерных устройств. Осуществление вслед за этим ядерных испытаний Пакистаном довершило нуклеаризацию Южной Азии, однако разворот Китая в сторону лучших отношений с Индией лишил политику Исламабада серьезной внешней поддержки. Реванш, который он как будто взял на афганском направлении, приведя к власти в Кабуле движение крайних исламских радикалов — афганских талибов, обернулся против него. Пакистан оказался в международной изоляции, покинутый Вашингтоном и другими традиционными друзьями на Западе.

Авиатеракты, совершенные 11 сентября 2001 года против США, оказались во многом спасительными для Пакистана. Поддержав военные действия против талибов, которых справедливо обвинили в укрывательстве состоящей в основном из арабов группы «Аль-Каида», спланировавшей варварские теракты, он вышел из изоляции, вновь обрел поддержку Вашингтона, получив значительную экономическую и военную помощь. Это, однако, не спасло Пакистан от нового внутриполитического кризиса, в который он вступил в 2007 году. Одновременно ухудшилась обстановка в Афганистане, где талибы вновь подняли голову и стали угрожать миру и спокойствию особенно на юге и юго-востоке страны, в провинциях Кандагар, Гильменд, Урузган, Газни, Пактика, Пактия, Кунар и др.

Сложность решения проблемы талибов состоит в ее свободном «перетекании» через границу с Пакистаном. Дело в том, что по обе стороны от границы, которую называют «линией Дюранда» (по имени английского чиновника, который в 1893 году заключил с афганским эмиром соглашение о разграничении «сфер ответственности» между Британской Индией и Афганистаном), проживает генетически родственное пуштунское население. Раздел пуштунского ареала между Афганистаном и Пакистаном (в территориальном отношении Пакистан является наследником англо-индийской колониальной империи) создал в наше время предпосылки для синдрома неразделенных братьев, «сиамских близнецов», сросшихся друг с другом «пуштунским хребтом». Между афганскими и пакистанскими пуштунами имеются существенные различия в языке общения, культуре и самосознании. Более того, Афганистан вовсе не желает присоединения к себе пуштунской части Пакистана. Он лишь хотел бы появления «независимого Пуштунистана» и установления с ним особых отношений, позволяющих проложить путь к Аравийскому морю и Мировому океану. Такова позиция умеренных пуштунских националистов Афганистана. Для пуштунов радикально исламского толка, какими являются талибы, речь идет о единении с братьями по вере и крови «поверх границ».

В США, судя по всему, долго не понимали или не хотели признавать взаимосвязанность проблемы терроризма в Афганистане с ситуацией в Пакистане и его политикой. Надо сказать, что на первых порах Исламабад оказал содействие Вашингтону в его борьбе с «Аль-Каидой». С пакистанской помощью были арестованы и переданы американцам ряд видных членов интернациональной террористической сети, такие как Х. Ш. Мухаммад, главный обвиняемый в осуществлении замысла протаранить небоскребы Всемирного торгового центра в Нью-Йорке пассажирскими авиалайнерами, Абу Зубейда и др. Однако пакистанские власти не хотели принимать участие в борьбе с движением Талибан, принимая во внимание его укорененность в «афганской почве». По мере обострения ситуации в Афганистане такая позиция все менее устраивала США. Вашингтон пытался воздействовать на пакистанское руководство, но изменить его позицию в отношении талибов не мог. Более того, в пакистанской части «пуштунского хребта» появились свои талибы. Именно они подготовили теракты, в результате которых в конце 2007 года погибла популярный лидер страны Беназир Бхутто и масса ее сторонников. Диверсионно-террористическая война, развернутая экстремистами, сильно осложнила положение с безопасностью в стране, особенно в пограничных северо-западных районах, нанесла удар по пересекающим территорию Пакистана путям снабжения группировки сил США и НАТО в Афганистане.

Именно тогда американцы осознали, насколько взаимосвязаны Афганистан и Пакистан, им стало понятно, что без урегулирования ситуации в пакистанских районах Пуштунистана невозможно решить афганскую проблему. За такое комплексное решение активно взялась администрация Б. Обамы. Однако конечные результаты предпринятых усилий остаются неясны.

Следует заметить, что интенсивная фаза внутриполитического кризиса в Пакистане в основном завершилась в 2010 году. Военные операции пакистанской армии против местных талибов и других исламских радикалов, начавшиеся в мае 2009 года, привели к заметным успехам и серьезно разрядили обстановку. Но обстоятельством, осложняющим ситуацию в регионе, который иногда называют Аф-Пак (Афганистан-Пакистан), служит, как это ни парадоксально, сама антитеррористическая активность американцев5. Она вызывает все большее раздражение среди правящих кругов Пакистана, его крайне влиятельных военных и у широких слоев населения. Возмущение в Пакистане вызывают ракетные атаки американцев, использующих беспилотные летательные аппараты, на пакистанскую полосу пуштунских племен. Масла в огонь подлил инцидент с убийством американцем, работающим на ЦРУ, двух пакистанцев, завершившийся уплатой огромного выкупа родственникам погибших и освобождением американца из-под стражи. Наконец, 2 мая 2011 года американские коммандос втайне от пакистанских властей совершили налет на резиденцию бен Ладена в городе Абботабад, находящемся всего в 100 км от столицы. Хотя к «террористу номер один» большинство пакистанцев относится без симпатии, действия США были расценены как нарушение суверенитета страны и вызвали кризис в двусторонних отношениях.

Как бы в ответ на действия США, талибы совершили летом—осенью 2011 года серию громких терактов в Кабуле, убив в сентябре видного политического деятеля страны, бывшего президента Б. Раббани. Он был назначен нынешним президентом Х. Карзаем на пост председателя Совета мира, в задачи которого входил поиск путей примирения с талибами. Убийство Раббани привело к приостановке процесса примирения, хотя полностью он не прекратился. Более того, в контакт с талибами попытались вступить представители американской администрации при посредничестве Саудовской Аравии и Катара.

Объявленный президентом Б. Обамой план вывода основной части войск США и их союзников к концу 2014 года объективно усиливает позиции противников нынешней афганской власти, вызывает нервозность в близких к ней кругах, ставит под сомнение перспективы восстановления экономики Афганистана и уверенного перехода к фазе мира и стабилизации. Ослабить эти негативные тенденции, видимо, призвано заключенное в мае 2012 года соглашение о стратегическом партнерстве между США и Афганистаном на период после 2014 года. Оно было подписано Х. Карзаем и Б. Обамой, специально для этого совершившим молниеносный визит в Афганистан.

Необходимо отметить, что положение в Афганистане представляет для России жизненно важный интерес. Заметим, что эта страна обычно включается у нас в регион Среднего Востока или Юго-Западной Азии, однако события последних десятилетий, как отмечено выше, прочно связали между собой Афганистан и Пакистан. Это «притянуло» Афганистан к Южной Азии, причем не только к Пакистану, но и к Индии, с которой он в октябре 2011 года заключил соглашение о стратегическом партнерстве. В таком ракурсе и с учетом полноправного членства Афганистана в СААРК (с 2005 г.) отнесение Афганистана к Южной Азии представляется вполне логичным. Существенно, что географически Афганистан как бы подпирает с юга Центрально-Азиатский регион, на который распространяется, ввиду участия большинства составляющих его государств в СНГ и ОДКБ, особая заинтересованность России.

Значение Афганистана и соседнего Пакистана для нашей страны обусловливается как возможностями, которые открывает перспектива участия в их экономическом развитии, так и вызовами, которые исходят от них. Главный из них — приток афганских наркотиков. В России не без основания считают, что находящаяся в Афганистане международная коалиция делает слишком мало для борьбы с выращиванием опийного мака и производством наркотических средств. В значительной степени в расчете на более активные действия США и НАТО по борьбе с наркоугрозой, Москва согласилась помогать коалиции в транзите военных грузов небоевого назначения. Открытие «северного» (через Россию и Центральную Азию) пути снабжения иностранной группировки в Афганистане служит примером эффективного взаимодействия России и Запада в афганском вопросе. С точки зрения борьбы с наркотрафиком общие интересы имеются у России и с афганским и с пакистанским правительством. Посетивший Пакистан в марте 2012 года директор Федеральной службы Российской Федерации по контролю за оборотом наркотиков В. П. Иванов приветствовал взаимодействие между Россией и Пакистаном на этом направлении. Регулярный и доверительный контакт двух государств в области борьбы с незаконным оборотом наркотиков позволяет ослабить наркоугрозу для России.

Еще одна опасность, исходящая с юга для Центральной Азии и мусульманских регионов России, связана с экспортом исламского радикализма и экстремизма. Пик этой угрозы пришелся на 1990-е и начало 2000-х годов. Но не исключено появление нового подъема экстремистской волны, связанной с возвращением талибов к власти в Афганистане и радикализацией идейно-политической обстановки в Пакистане. В кризисе этой страны или ее превращении в «джихадистское» государство, ведущее вооруженную борьбу за веру (джихад), не заинтересовано ни одно из региональных и внерегиональных государств. Нельзя забывать о наличии у Пакистана ракетно-ядерного оружия и весьма сильных вооруженных сил.

Индия, кстати, проявляет оправданный интерес к оздоровлению обстановки в соседней стране и готова налаживать с ней широкие политические и торгово-экономические связи. В 2011 году Индия пошла на возобновление активного диалога с Пакистаном, прерванного после террористического акта, совершенного в Мумбаи (Бомбее) в ноябре 2008 года группой пакистанских боевиков. Нормализуются условия, и расширяется объем взаимной торговли.

Весьма активно участвует Индия в процессе восстановления экономики Афганистана. Она обязалась вложить туда в период до 2014 года более 1,5 млрд долл. Частный сектор Индии планирует в перспективе инвестировать до 10 млрд долл. в горнодобывающую промышленность Афганистана, построить там металлургический завод и другие объекты6.

Для России выгодно стремление Индии к укреплению ее экономических и политических позиций в Афганистане. Она хотела бы подтянуть к процессу афганского возрождения и Иран. Наконец, в последние годы Москва активизировала свои связи с пакистанским правительством. Регулярными и частыми стали встречи президента России с президентом Пакистана и его коллегами из Афганистана и Таджикистана. Формат «четверки» дает импульс региональному сотрудничеству «по меридиану», от Памира до Аравийского моря, и при определенных условиях может существенно уменьшить риски и вызовы на южном направлении российской внешней политики. При этом главным партнером к югу от азиатских границ России, безусловно, по-прежнему остается Индия.

Примечания

1 Лавров С. Россия и Индия. 10 лет стратегического партнерства // Международная жизнь. 2010. № 12. С. 1.

2 Белокреницкий В. Я. Стратегический треугольник Россия—Индия—Китай: Реальность конфигурации // Китай в мировой политике / Отв. ред. А. Д. Воскресенский. М.: РОССПЭН, 2001. С. 383; India-China trade hits all time high of USD 73.9 billion in 2011. PTI Beijing, January 29, 2012. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.pti.com.

3 См: Лунев С. И. Внешняя политика Индии и воздействие на нее внутренних факторов // Вестник МГИМО-Университета. 2010. № 1. С. 189–190.

4 Белокреницкий В. Я. Конфронтационная стабильность в Южной Азии // Экономика и политика в современных международных конфликтах / Отв. ред. А. Д. Богатуров. М.: Изд-во ЛКИ, 2008. С. 232–237.

5 Lieven A. Pakistan. A Hard Country. N.Y.: Penguin Books, 2011. P. 478–481.

6 Indian industry plans $ 10 billion investments in Afghanistan: SM Krishna. December 5, 2011. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.dnaindia.com/india/report_indian-industry-plans-10-billion-investment-in-afghan-sm-krishna_1621879.

М. Л. Титаренко

Эволюция политической ситуации в Азиатско-Тихоокеанском регионе и интересы России

На фоне происходящих сегодня в мире серьезных изменений роль и влияние Азиатско-Тихоокеанского региона (АТР) значительно возрастают. Являясь местом сосредоточения мировых политических, экономических и людских ресурсов (60% мирового ВВП, 43% населения, более 50% мировой торговли), АТР становится одним из главных полюсов формирующегося многополярного миропорядка.

В настоящее время АТР — это уверенно развивающийся и перспективный регион, ставший одним из главных локомотивов по выводу мировой экономики из кризиса. Рост в АТР глобальных и региональных центров силы сопровождается интенсивным развитием экономических связей. Формируются зоны свободной торговли, которые в ближайшие годы могут охватить практически все страны региона.

США возвращаются в Азию

На фоне замедления экономического развития Европы, утраты ею лидирующих позиций в процессе экономической глобализации и определения политических трендов в международной жизни основные политико-экономические факторы стали постепенно перемещаться в АТР, и, прежде всего, в Восточную Азию, превратившуюся в новый мировой центр инновационных технологий.

На эту тенденцию в первую очередь обратили внимание ведущие мировые державы. США в 2009 году заявили о возвращении в Азию, подкрепив свои намерения практическими действиями. Выступление американского президента Барака Обамы на встрече лидеров Восточно-Азиатского сообщества (ВАС), а также высказывания и статья госсекретаря США Хилари Клинтон в журнале Foreign Policy (ноябрь 2011 г.) свидетельствуют о переносе центра тяжести американской внешнеполитической стратегии в АТР. По мнению Хиллари Клинтон, «новая политика будет определяться в Азии, а не в Афганистане или Ираке, и Соединенные Штаты должны находиться в эпицентре этого процесса».

Проанализировав эту ситуацию, многие эксперты пришли к выводу, что в АТР возникли новые разделительные линии. По сути, это означает развертывание противостояния между Китаем, которому экономическая и военная мощь позволяет укреплять доминирующую роль в Азиатско-Тихоокеанском регионе, и Соединенными Штатами, которые, достигнув своих целей на Ближнем Востоке, приняли решение усилить свои позиции в АТР, откуда Америку начали вытеснять Китай, Южная Корея, а также страны АСЕАН.

Между тем в АТР фактически отсутствуют эффективные механизмы обеспечения безопасности на фоне сохраняющегося исторического соперничества между странами региона. Здесь существует не менее десяти застарелых территориальных споров, сохраняются тенденция отхода от режима нераспространения и ядерная проблема на Корейском полуострове. Беспокойство вызывают и односторонние планы создания системы ПРО в Северо-Восточной Азии (СВА).

Споры об интеграционных структурах

Несмотря на обилие международных, региональных и субрегиональных организаций, перед восточноазиатскими странами остро стоит проблема институализации региона. Создание структурированного сообщества сдерживают серьезные разногласия в регионе. Главный вопрос заключается в том, кто будет определять правила игры в этой динамично развивающейся зоне АТР и какими должны быть эти правила?

На этот счет есть две точки зрения. Первая из них подразумевает, что правила игры будут определять сами азиатские страны. Такой позиции придерживаются Китай, КНДР, Республика Корея, отчасти Япония, несмотря на союзнические отношения с США, участники Ассоциации государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН) и др.

Но существует и другой подход, согласно которому задача интеграции в АТР может быть реализована только путем создания организации, подобной Европейскому объединению угля и стали, на базе которого, как известно, возник Евросоюз. По мнению США, в АТР такой организацией могло бы стать Транс-Тихоокеанское партнерство (ТТП), о формировании которого было объявлено в ноябре 2011 года. Этот подход в целом соответствует общим тенденциям в АТР и, в первую очередь, в его базовом сегменте — в Восточной Азии.

Для формирования новых структур сторонники такого подхода предлагают использовать евроатлантические принципы формирования сообществ, которые, как утверждается, являются универсальными, в том числе, и для зоны Тихого океана. При этом в основу будущей интеграционной структуры закладывается принцип доминирования одной страны или небольшой группы союзнических государств, поскольку, по мнению авторов этой идеи, в АТР, как и в Европе, важна роль лидеров, ибо «ничто не достигается без лидерства». Таких взглядов придерживаются США и их союзники.

Эти две позиции оказывают серьезное влияние на формирование будущей региональной архитектуры Тихоокеанского бассейна и диктуют необходимость выработки единого подхода.

Сформировавшиеся в последние десятилетия крупные форумы и механизмы, такие как Азиатско-Тихоокеанское экономическое сотрудничество (АТЭС), АСЕАН, Региональный форум АСЕАН (АРФ), Восточно-Азиатский саммит (ВАС), Диалог по сотрудничеству в Азии (ДСА), Шанхайская организация сотрудничества (ШОС), в немалой степени способствовали стабилизации и экономическому подъему региона, укреплению партнерства между странами АТР.

В то же время в новых условиях ощущается отсутствие универсального механизма, в задачу которого входило бы комплексное рассмотрение политических и экономических проблем Азиатско-Тихоокеанского региона, а также обеспечение безопасности и стабильности. В последнее время было высказано немало предложений, направленных на создание в АТР всеобъемлющей модели сотрудничества (австралийский план образования Азиатско-Тихоокеанского сообщества, проект создания Восточно-Азиатского сообщества, выдвинутый бывшим японским премьером Юкио Хатоямой, и др.).

Реальные контуры приобретает идея использовать в качестве общерегиональной площадки механизм Восточно-Азиатских саммитов. В октябре 2010 года к нему присоединились США и Россия (ранее ВАС действовал в формате АСЕАН + 6 — Китай, Япония, Южная Корея, Индия, Австралия, Новая Зеландия). В июле 2011 года в Индонезии прошла встреча министров иностранных дел стран–участниц ВАС, а в ноябре того же года Россия, наряду с США, приняла участие в качестве его полноправного члена.

Таким образом, сделан важный шаг на пути создания многостороннего формата в АТР, построенного на принципах сотрудничества и взаимной безопасности. По мнению российской стороны, ВАС должна «играть первую скрипку» в деле консолидации региональной повестки дня в сфере безопасности. При этом важно, чтобы свое место в ведущихся в регионе обсуждениях заняли военные аспекты региональной безопасности и стабильности и формирование соответствующих механизмов для их решения.

Утверждающийся в АТР полицентризм и налаживание взаимовыгодного сотрудничества дают шанс для того, чтобы впервые со времени холодной войны здесь сложилась более сбалансированная комбинация центров экономического роста и политического влияния с участием всех стран региона.

Разумеется, АТР предстоит еще пройти долгий путь, прежде чем здесь возникнет прочная, институциализированная система отношений, базирующихся на доверии, равенстве и взаимной безопасности, и обеспечивающая условия для всеобщего процветания.

Возвышение Китая и стратегия США


и их союзников

Важным элементом нынешней расстановки сил в АТР является феномен «возвышения Китая», связанный со стремительным ростом его экономической и иной мощи. Начав с глубоких экономических преобразований, которые вывели КНР на позиции одной из главных мировых держав, Китай оказывает все более ощутимое воздействие и на политические процессы в мире. В 2010 году КНР по объему ВВП (по официальным данным, 6,48 трлн долл.) вышла на второе место в мире, опередив Японию. По подсчетам Статистического управления КНР, доля Китая в мировом ВВП выросла с 5% в 2005 году до 9,5% в 2010 году. Теперь КНР — мировой лидер по объему экспорта (1 трлн 578 млрд долл. в 2010 г.) и величине золотовалютных запасов (около 3,3 трлн долл.).

Китай потеснил США в качестве одного из главных игроков в АТР, укрепив свои позиции и в ключевых региональных организациях — АТЭС, АСЕАН, АРФ, ВАС. Образовались мини-группировки с сильным влиянием КНР и без участия США: АСЕАН + 1 (Китай), АСЕАН + 3 (Китай, Япония, Южная Корея), трехсторонний саммит в Северо-Восточной Азии (Китай, Япония, Южная Корея). Кроме того, Китай занял место США в качестве главного торгового партнера Японии, Южной Кореи, многих стран АСЕАН, Тайваня, Индии. С 1 января 2010 года начала действовать зона свободной торговли КНР–АСЕАН, совокупные параметры которой составляют 1,9 млрд человек, 6 трлн долл. ВВП и 4,5 трлн долл. внешнеторгового оборота. Особое беспокойство США и Японии вызывают быстрые темпы усиления вооруженных сил КНР, планы выхода китайских ВМС в Мировой океан, активная реализация программы создания авианосцев и модернизации военно-морских сил.

Все это побудило Вашингтон поменять свою стратегию и взять курс на противодействие усилению Китая.

Соединенные Штаты твердо намерены вернуть себе лидирующую роль в АТР, пошатнувшуюся в период пребывания у власти администрации Джорджа Буша. США намерены укрепить свою военную базу на острове Гуам и увеличить военную помощь союзникам. В дополнение к этому Соединенные Штаты создают в Восточной Азии разветвленную систему ПРО. США решили активизировать свою роль в региональных организациях и присоединиться к тем из них, в которых они до последнего времени не участвовали.

Вместе с тем ясно, что ни США, ни КНР не намерены заходить слишком далеко в своих конфронтационных мерах, учитывая сложившуюся между ними в последние десятилетия сильную экономическую и политическую взаимозависимость. Обе стороны неоднократно подчеркивали значение взаимодействия с целью обеспечения стабильности и безопасности в мире, указывали на общность их интересов в решении важных мировых проблем, в том числе в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Во время визита в США председателя КНР Ху Цзиньтао в январе 2011 года, а также третьего раунда китайско-американского стратегического и экономического диалога, состоявшегося в Вашингтоне 9–10 мая 2011 года, наметился поворот к расширению сотрудничества. Результаты этого диалога были закреплены в ходе визита заместителя председателя КНР Си Цзиньпина в Соединенные Штаты в начале 2012 года.

Не собирается сдавать позиции в Азии и Япония, стремящаяся закрепить за собой роль ближайшего партнера и союзника США. Япония рассчитывает усилить свое влияние в региональной и мировой политике, принять участие в строительстве нового мирового порядка и превратиться в «нормальное государство» со всеми атрибутами, включая эффективные вооруженные силы. В последние годы Япония активизировалась в трехстороннем саммите Северо-Восточной Азии — диалоговой структуре, в которую также входят Китай и Южная Корея. На последней встрече на высшем уровне были достигнуты договоренности, направленные на усиление роли трех стран в принятии политических и экономических решений в СВА. А в мае 2012 года министры торговли в Пекине приступили к обсуждению трехстороннего соглашения об инвестиционном взаимодействии и создании зоны свободной торговли.

Активную линию проводит и Южная Корея, опираясь на свою возросшую экономическую мощь и стремясь стать, наряду с Японией, одним из главных союзников США в АТР и одновременно развивая политический диалог и экономическое сотрудничество с Китаем.

Свою игру ведут страны АСЕАН, добившиеся при помощи созданных ими механизмов заметного влияния на азиатской авансцене. Значимым фактором становится Региональный форум АСЕАН. На пространстве организации продолжается экономическая интеграция, растут ее потенциал и влияние.

Путь России в АТР лежит через развитие Сибири и Дальнего Востока

Россия является неотъемлемой частью Азиатско-Тихо-океанского региона. Здесь расположены три четверти территории нашей страны, проживает 30 млн человек, сосредоточено от 60 до 80% запасов стратегически важных ресурсов. На АТР приходится 70% топливно-энергетического комплекса России.

Обстановка в Азии имеет ключевое значение с точки зрения обеспечения национальной безопасности нашей страны.

В данный момент Азиатско-Тихоокеанский регион не является источником прямых военных угроз для России. Однако необходимо учитывать, что в непосредственной близости от российских дальневосточных границ сосредоточены мощные вооруженные силы ряда государств, сохраняются опасные локальные конфликты, идет наращивание и совершенствование вооружений, предпринимаются односторонние усилия создать систему ПРО.

Несмотря на эти факторы, ситуацию в АТР для России можно назвать достаточно благоприятной. Наша страна является членом наиболее важных региональных организаций. Позитивным фактором стало председательство России в АТЭС в 2012 году, которое подтвердило активную роль нашей страны в решении проблем, связанных с экологической, энергетической и продовольственной безопасностью.

В то же время нужно признать, что слабым звеном остаются экономические позиции России в АТР, где экономический вес и участие в интеграционных процессах имеют первостепенное значение.

И хотя экономически Россия пока еще не встроилась в АТР и восточноазиатское сообщество, в регионе полагают, что уже настало время пригласить нашу страну, учитывая ее потенциал, к участию в интеграционных процессах. При этом от Москвы требуют продемонстрировать серьезность ее намерений, что предполагает ускоренное развитие Дальнего Востока, Забайкальского края и Восточной Сибири. В настоящий момент уровень развития этих регионов, особенно в инфраструктурном плане, не позволяет России на равных взаимодействовать со странами Восточной Азии.

Таким образом, путь интеграции России в Азиатско-Тихоокеанский регион — это интенсивное экономическое и социальное развитие Сибири и Дальнего Востока. Для этого необходимо использовать наш энергетический, транспортный, научно-технический и, конечно, сырьевой потенциал. Первостепенное значение имеет создание международной транспортной инфраструктуры и топливно-энергетической системы в Северо-Восточной Азии, охватывающей Сибирь, Дальний Восток и наших соседей по региону, подключение к разрабатываемым в региональных организациях экономическим программам и привлечение к азиатским проектам российского бизнеса.

Благоприятным фактором для повышения как глобальной, так и региональной роли России является ее геостратегическое положение, позволяющее нашей стране быть мостом между Европой и Азией, между Азией и Северной Америкой. Однако сейчас основные связи между этими крупнейшими регионами (и во многом с Америкой) осуществляются обходными путями, через Индийский и Тихий океаны. В этом плане особое значение приобретает формирование Евразийского союза, способного стать одним из полюсов современного мира и при этом играть роль эффективной связки между Европой и Азиатско-Тихоокеанским регионом. Параллельно потребуются усилия для того, чтобы преодолеть возникающие в этой связи опасения партнеров России по АТР.

Очевидно, что при такой постановке задач значение АТР в глобальной стратегии России в ближайшем будущем будет возрастать. В феврале 2012 года об этом еще раз напомнил президент Владимир Путин, опубликовав статью «Россия и меняющийся мир». Вопросы, связанные с быстро растущей ролью АТР, в этой статье впервые рассматривались прежде европейских и американо-российских дел. Особое внимание в статье уделено экономическому подъему Китая, отмечено, что самый крупный и динамично развивающийся восточный сосед России — это не угроза, а стимулирующий «вызов». Причем сотрудничество с КНР сулит большие возможности для подъема самой России. Президент подчеркнул: «... процветающий и стабильный Китай нужен России, и, в свою очередь, Китаю, уверен, нужна сильная и успешная Россия».

Эта программная статья, а также выдвинутая ранее стратегическая цель создания Евразийского союза показали ориентиры для России на ближайшую перспективу. Тем самым В. В. Путин подвел итоги под многолетними дискуссиями, в каком направлении должна двигаться Россия: ориентироваться на евроатлантическое направление или же укрепить свое естественное положение между Европой и Азией. Сегодня выбран вариант осознанного понимания полноценной евразийской сущности современной России, признания ее уникального статуса европейско-тихоокеанской державы, занимающей исключительное геостратегическое положение в мире.

В последние годы российское правительство усилило внимание к задачам ускоренного подъема экономики Восточной Сибири и российского Дальнего Востока. Так, в конце декабря 2009 года была утверждена Стратегия социально-экономического развития Дальнего Востока и Байкальского региона до 2025 года. В начале июля 2010 года в Хабаровске состоялось совещание под руководством президента, на котором были определены дальнейшие задачи по укреплению позиций России в АТР. Осуществляются меры, направленные на улучшение климата для иностранных инвестиций, рассматривается вопрос о присоединении России к зонам свободной торговли в Восточной и Юго-Восточной Азии. Вместе с тем ясно, что для достижения задач по ускоренному развитию азиатской части России сегодня нужны радикальные решения. Возможно, таким решением, которое принесет положительные результаты, станет создание Министерства по развитию Дальнего Востока. Позитивный вклад могла бы внести и государственная корпорация по развитию Сибири и Дальнего Востока, которая, как полагают, должна заниматься развитием транспортной, энергетической, информационной инфраструктуры, а также привлечением трудовых ресурсов.

Серьезное преимущество могут дать экономические контакты России с Южной Кореей, Японией, Вьетнамом, странами АСЕАН. Взаимодействие с восточноазиатскими партнерами позволяет привлечь дополнительные ресурсы для развития в восточной части России информационных технологий, автомобилестроения, электронной отрасли и перерабатывающей промышленности.

Однако в существующих условиях решить эту задачу крайне сложно из-за неразвитости инфраструктуры, слабой базы трудовых ресурсов, отсталости градостроительства, а также недостатков налоговой системы и отсутствия законодательной базы, ориентированной на привлечение иностранного капитала, в том числе с учетом особенностей региона и первоочередности задач его развития.

Российско-китайское партнерство


и новые механизмы

Центральным звеном, способствующим укреплению национальной безопасности России и ее позиций в Азиатско-Тихоокеанском регионе, является российско-китайское партнерство и стратегическое взаимодействие.

В последние годы в наших отношениях с Китаем достигнут, по обоюдным оценкам, «наивысший подъем» за всю их 400-летнюю историю. В результате последовательной линии руководства двух стран устранены практически все серьезные раздражители в российско-китайских отношениях. Снят вопрос о взаимной военной угрозе. Полностью урегулирована пограничная проблема. Налажено эффективное взаимодействие в международных делах. Установились доверительные отношения между высшим руководством двух стран.

Сейчас на первый план в наших отношениях с Китаем выходят задачи наращивания экономического сотрудничества.

Главы правительств России и Китая во время встречи 11–12 октября 2011 года наметили комплекс мер по дальнейшему расширению торгово-экономических связей. Например, к 2015 году планируется довести объемы взаимной торговли до 100 млрд долл., а к 2020 году — до 200 млрд долл., однако очевидно, что для достижения этих показателей потребуются значительные усилия. Реализация сторонами намеченных планов позволит полнее использовать синергетический фактор взаимодополняемости экономик наших стран. Одновременно это ведет к формированию взаимоприемлемых и эффективных механизмов экономического соразвития.

Сегодня российско-китайская торговля пока далеко отстает от уровня торговых связей КНР с его другими ключевыми партнерами. Остаются низкими и объемы взаимных инвестиций.

В то же время крупным событием стало начало работы российско-китайского нефтепровода Сковородино–Дацин. Продолжаются переговоры о строительстве газопроводов в Китай, масштабных поставках российского газа, электроэнергии и угля. Развивается сотрудничество в сфере атомной энергетики и новейших технологий. В долгосрочной перспективе большую роль может сыграть реализация утвержденного в июне 2009 года Плана российско-китайского инвестиционного сотрудничества.

Особое место следует отвести Программе сотрудничества между регионами Дальнего Востока и Восточной Сибири РФ и Северо-Востока КНР на 2009–2018 годы, реализация которой будет способствовать подъему восточных российских регионов (а также северо-востока и запада Китая).

Сильный импульс реализации этих задач дал визит Владимира Путина, занимавшего пост премьер-министра, в КНР в октябре 2011 года. По словам российского руководителя, приоритетным должно стать сотрудничество двух стран в высокотехнологичных сферах. Тогда были подписаны меморандумы о сотрудничестве в области модернизации экономики и создании инвестиционного фонда объемом в 4 млрд долл. В ходе визита заключены и новые соглашения на сумму свыше 7 млрд долл.

Стоит отметить, что двусторонний товарооборот, составлявший в 2000 году лишь 5 млрд долл., за 11 лет увеличился в 16 раз. Объем торговли между РФ и КНР в 2011 году достиг 79,25 млрд долл., что на 42,7 % выше показателя предыдущего года. Начало 2012 года также принесло положительные результаты. Во время визита в Россию в апреле 2012 года вице-премьера госсовета КНР Ли Кэцяна было подписано 27 новых контрактов общей стоимостью 15 млрд долл.

Усилению позиций двух стран в АТР будет способствовать принятое Россией и Китаем во время визита президента РФ в КНР в сентябре 2010 года решение совместно выступить с инициативой по укреплению безопасности в регионе. Стороны, в частности, подчеркнули, что они поддерживают создание в АТР открытой, транспарентной и равноправной архитектуры безопасности и сотрудничества, основанной на принципах международного права, внеблоковых началах и учете законных интересов всех стран.

Уже разработана «дорожная карта» по координации российско-китайских действий в АТР, предусматривающая, в частности, расширение сотрудничества в рамках многосторонних региональных объединений, взаимодействие в выработке и практической реализации мер по обеспечению безопасности сторон.

Широкие возможности открывает сотрудничество России и Китая в рамках таких структур, как ШОС, БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай, Южно-Африканская Республика), РИК (Россия, Индия, Китай), «Группа двадцати», представляющих собой новые, демократичные формы взаимодействия государств в мировых делах.

За короткий период времени механизм БРИКС стал реально действующим фактором мировой экономики и политики. Ведь входящие в него страны являются наиболее динамичной силой мировой экономики, обеспечивая около 50% ее прироста. Начавшийся в 2008 году экономический кризис выявил стабилизирующее воздействие этой диалоговой структуры на глобальную экономику.

В марте 2012 года в Нью-Дели состоялся очередной саммит руководителей Бразилии, России, Индии, Китая и ЮАР. Он еще раз продемонстрировал растущее влияние этой группы стран на мировое развитие. На делийской встрече было решено создать единый банк развития БРИКС, который займется кредитованием проектов в этой группе стран, причем кредитование будет происходить в национальных валютах. Это укрепит позиции Бразилии, России, Индии, Китая и ЮАР во многих международных институтах, в том числе и в «Группе двадцати».

Важно при этом отметить перспективу взаимных расчетов в национальных валютах стран-участниц в рамках соглашения о едином банке развития. Соответствующий документ также был подписан в Дели. Показательно, что ряд стран в АТР уже подписали соглашения о взаиморасчетах либо о предоставлении кредитов в национальных валютах. Такие договоренности есть между Россией и Китаем. Китай в свою очередь подписал аналогичные соглашения с Южной Кореей, Гонконгом, Малайзией и Индонезией.

Исключительное значение имеет ШОС, которая внесла свой вклад в оздоровление обстановки в Центральной Азии, налаживание сотрудничества и укрепление доверия между странами региона. Вместе с тем потенциал ШОС используется далеко не полностью. Необходима активизация усилий ШОС по экономическому подъему Центральной Азии, учитывая нарастающие в регионе серьезные социальные проблемы. Требуется и более эффективное сотрудничество по проблемам Афганистана, поскольку риски, исходящие с его территории, непосредственно затрагивают интересы стран Центральной Азии, России и Китая.

Полезную миссию выполняет формат трехстороннего взаимодействия России, Индии и Китая (РИК). Имея в виду мощный совокупный потенциал трех стран, их подходы к фундаментальным проблемам современности, сотрудничество в структуре РИК может стать важным фактором формирования комплексных механизмов обеспечения безопасности в Азии и АТР. Одна из важнейших задач РИК — создание обстановки стабильности и процветания в так называемой Большой Центральной Азии.

Несомненную значимость как для интересов России в АТР, так и для общих перспектив развития обстановки в регионе имеют российско-японские отношения. Сотрудничество с этой страной распространяется на многие области: политику, экономику, оборону, правоохранительную сферу, научно-техническое сотрудничество, здравоохранение, культуру.

В последние годы заметно возросли уровень и масштабы торгово-экономических связей сторон (товарооборот в докризисный период достиг 30 млрд долл.). Однако серьезным тормозом развития российско-японских отношений остаются территориальные претензии Японии к России.

На общем геополитическом и экономическом пространстве АТР особого внимания с точки зрения интересов России требует регион Северо-Восточной Азии. Здесь соприкасаются интересы четырех крупнейших держав — США, КНР, России, Японии. Имеются все предпосылки для превращения СВА в высокоразвитый индустриально-промышленный и финансово-экономический центр, сопоставимый с другими важнейшими центрами мира.

Быстрыми темпами развивается северо-восток Китая, где появились мощные промышленные кластеры, нуждающиеся в расширении своих транспортных и инфраструктурных возможностей. Огромных успехов добилась Республика Корея. Как уже отмечалось, масштабные задачи по ускоренному подъему Дальнего Востока и Байкальского региона выдвинуты Россией. Эффективные шаги по разработке своей сырьевой, промышленной и сельскохозяйственной базы осуществляет Монголия. В совместном заявлении РФ и КНР от 16 июня 2011 года по итогам визита в Россию председателя КНР Ху Цзиньтао стороны договорились «продолжать усилия в целях создания в СВА многостороннего механизма обеспечения мира и безопасности».

Ценный резерв в укреплении российских позиций в АТР представляют собой страны АСЕАН, со многими из которых у России установились конструктивные отношения. Особое место здесь занимает Вьетнам. Интенсивный характер носит политический диалог двух стран на всех уровнях. Близки или совпадают позиции России и Вьетнама по важнейшим международным проблемам. Активно развивается российско-вьетнамская торговля, сотрудничество в топливно-энергетической сфере.

Важнейшее значение для России имело успешное проведение осенью 2012 года саммита АТЭС во Владивостоке. Это мероприятие, безусловно, будет стимулировать дальнейшую интеграцию нашей страны в систему экономических связей в АТР, придаст серьезный импульс развитию российских дальневосточных регионов. Принятые в рамках саммита АТЭС решения призваны сыграть серьезную стимулирующую роль в развитии экономического сотрудничества в АТР, упрочении безопасности и стабильности в регионе.

Суммируя все вышеизложенное, следует подчеркнуть, что в условиях формирующейся новой геостратегической ситуации в мире значение Азиатско-Тихоокеанского региона для России как евро-азиатской державы значительно возрастает. Одной из главных целей России на восточном направлении становится скорейшая и полная интеграция в АТР, расширение отношений со стратегическими партнерами в этом регионе, создание вдоль своих восточных границ благоприятной «окружающей среды». Такой подход должен не только очерчивать зону ответственности России в рамках нового, меняющегося в сторону многополярности мирового порядка, но и стимулировать развитие нашей страны, укреплять ее способность решать свои внутренние проблемы, защищать права и безопасность своих граждан.

А. М. Васильев

Африка нужна России.


Россия нужна Африке

Российские исследования, посвященные Африке, достаточно обширны. Только Институт Африки РАН более чем за 50 лет своего существования опубликовал 1200 монографических работ и сборников различного объема и содержания, причем примерно 250 за последнее десятилетие. К этому стоит добавить труды ИСАА при МГУ имени М. В. Ломоносова, Института всеобщей истории РАН, Института востоковедения РАН, Санкт-Петербургского государственного университета, Музея антропологии и этнографии РАН, Институтов языкознания и литературы РАН.

Период забвения Африки после окончания холодной войны сменился новым вниманием к ней как из-за глубины и трагичности ее проблем, которые перехлестывают границы континента и требуют участия в их решении мирового сообщества, так и из-за растущей заинтересованности развитого мира, прежде всего западных стран (но также и России, Китая, Индии, Бразилии), в африканских ресурсах. Речь идет о нефти, газе, редких и редкоземельных металлах, алмазах, бокситах, уране, хроме, марганце. Но при этом не следует забывать, что темпы экономического роста континента имеют тенденцию к росту, повышается в целом его вес в мировой экономике и политике. Нельзя игнорировать и тот факт, что в ближайшие десятилетия основной прирост населения планеты придется на Африку и, особенно, на страны к югу от Сахары.

Африка стала падчерицей глобализации, несмотря на сотни миллиардов долларов официальной помощи развитию. Даже с учетом инфляции это во много раз больше, чем «План Маршалла» дал Западной Европе в 40–50-е годы прошлого века. Но континент обескровливается массовым оттоком капитала в легальных и нелегальных формах, что превращает его не в реципиента иностранной помощи, а в донора западной экономики. Ситуация слишком знакомая для России, чтобы не найти каких-то общих черт в двух совершенно различных обществах и цивилизациях и не прийти к определенным выводам.

Африка столь велика, разнообразна и противоречива, что требуется смелость, чтобы сделать какие-либо обобщения. На континенте площадью примерно 30 млн кв. км и с населением свыше 1 млрд человек располагаются и самые отсталые государства планеты (например, Южный Судан), и государства со старейшей цивилизацией (например, Египет), и страна с рядом высокоразвитых секторов экономики (ЮАР). Арабские страны Африки — часть региона исламской цивилизации, которая быстро распространяется и южнее Сахары, где переплетается с христианством и местными верованиями. Для исследования африканской действительности необходимо оставаться свободным как от догматических установок прошлого, так и от современных якобы деидеологизированных теорий, которые пытаются превратить неолиберализм в некий новый вид тоталитарной идеологии.

Понятие «третий мир», достаточно аморфное в 1960–1980-е годы, объединяло страны Азии, Африки и Латинской Америки и подразумевало теоретическую возможность развития либо по западному пути, чтобы хотя бы приблизиться к уровню Запада, либо по пути восприятия элементов советской социально-политической и экономической модели, оказавшейся в целом несостоятельной. Сейчас термин «третий мир» фактически исчез, и исследователи говорят о «Западе» (включая Японию), о новых индустриальных странах, о Китае, Индии, России и СНГ и странах «Юга».

В настоящий момент под словом «Юг» для простоты формулировок будем понимать прежде всего Африку.

Для всех групп стран «Юга» их взаимоотношения с Западом (по вертикали) играют доминирующую роль. Место России для большинства из них или ничтожно, или маргинально и лишь в некоторых случаях является достаточно весомым, хотя и не определяющим.

По оси «Запад—Юг» проявляются противоречия нынешнего процесса глобализации. Мировое сообщество живет в переходном периоде, когда старая система мироустройства, основанная на государствах-субъектах, на национальной государственности, отступает, а новая, основанная на глобализации, наступает. Это происходит в весьма болезненных формах для большинства человечества — как для стран «Юга», так и для России.

Существует понятие и «Глубокого Юга», т.е. наименее развитых стран планеты. Это понятие верно для большинства африканских стран. Они — источник опасности не только для Запада, но и для России, так как оттуда идет широкая нелегальная миграция, проникают организованная преступность, терроризм, наркобизнес. Россия вынуждена ставить определенные фильтры во взаимоотношениях с этими странами и сотрудничает с «Западом» при решении их проблем (например, в рамках «Группы восьми»).

Любое экономическое сотрудничество России со странами Африки — нелегкое дело. На многих рынках этого региона Россия еще лет десять назад могла вырваться вперед, поставляя продукцию средних технологий и кое-каких высоких технологий. Сейчас ситуация резко осложнилась. Многие рынки уже захвачены не только Европой и США, но и Китаем, Индией, Индонезией, Малайзией. Идет жесткая конкурентная борьба и за источники природных ресурсов в современном понимании этого термина, и за емкие рынки, особенно товаров новейших технологий.

Противоречия стран «Запада» и «Юга», «золотого миллиарда» и стран Африки носят социально-экономический и в какой-то степени (не надо бояться этого термина) классовый характер, но отнюдь не цивилизационный. Разлом между ними не совпадает с воображаемыми разделительными линиями между различными цивилизациями, хотя игнорировать этот вопрос тоже невозможно.

В системе противоречий «Запада» и «Юга» (а также «Запада» и Восточной Азии) Россия оказывается востребованной. Ее позиция не может не интересовать конфликтующие стороны.

Но, выстраивая свою политику в странах «Юга», Россия не должна поддаваться искушению кому-либо «насолить», не должна даже ставить вопрос о создании каких-либо, даже временных антизападных союзов. Это не исключает оппонирования Западу по проблемам, которые являются общими для России и стран «Юга», но могут не совпадать с интересами «Запада».

Особая область — отношения России с мусульманским миром, общее население которого приближается к 1,5 млрд человек, а в Африке — более 300 млн.

Исламофобия является ущербной сама по себе и противоречит интересам России, в то время как умелую, взвешенную борьбу с мусульманским экстремизмом, особенно терроризмом, ей приходится вести вместе со странами «Запада».

Исламский фундаментализм для России пока не столь опасен. Это не значит, что его нужно игнорировать, но следует учитывать то, что на деле он является реакцией на господство «Запада» в экономической, информационной, военной областях.

К сожалению, большинство российских СМИ глядят на события в мире, особенно в мусульманском мире, через западные очки и тем самым негативно воздействуют на политический курс России и ее позиции в мусульманском мире.

Отношение России к африканскому направлению должно быть такое: ее активные действия на континенте не должны создавать препятствия для развития сотрудничества с США и Европой, Китаем и странами непосредственно к югу от наших границ. Хотя Россия — это особая цивилизация, особая часть Европы1, но все-таки она — часть Европы. В странах «Запада» есть достаточно сильные тенденции к тому, чтобы помочь России постепенно войти в Европу, хотя и в качестве особой части. Впрочем, есть и противоположные тенденции — отстраниться от России, еще больше ослабить или даже расчленить ее, поставить на колени. Но какая тенденция возобладает, зависит прежде всего от нас самих.

Государственная политика нашей страны должна быть прагматичной. И прагматизм подсказывает использовать «Юг» и как самостоятельное поле сотрудничества, и как возможность укрепления позиций в других регионах. В силу своего положения, размеров и традиций Россия не может разыгрывать свою внешнюю политику на одной шахматной доске. Поэтому развитие связей (экономических, политических, военных, культурных, гуманитарных) по всем азимутам, игра одновременно на нескольких шахматных досках расширяют возможности России получать определенные козыри на любом направлении.

Поддержание стабильности на Африканском континенте отвечает интересам России. Отсюда необходимость расширения потенциала для полноформатного участия в урегулировании конфликтов в этом регионе на путях конструктивного партнерства с другими государствами, ООН, Афросоюзом, прочими международными и региональными организациями. Россия выступает за приоритетное использование несиловых методов, поиск мирных решений через политический диалог и процессы национального примирения. Полагая, что необходимо рассматривать вопросы урегулирования в увязке с содействием ликвидации глубинных корней и причин конфликтов и обеспечением условий для постконфликтного восстановления стран, ставших ареной конфликтов, она ратует за взвешенный подход к использованию механизмов санкций, тщательный учет их гуманитарных параметров, за жесткое определение условий и мандата превентивных интервенций.

В России по отношению к Африке существует несколько мифов, глубоко укоренившихся как в массовом сознании, так среди некоторых представителей элиты.

Первый миф: «Африка нас объедала», или «Мы кормили Африку». На деле Африка кормила сама себя, хотя зачастую впроголодь, иногда с помощью Западной Европы и США. В некоторые годы суммарная продовольственная помощь СССР, Китая и других «социалистических» стран достигала 5–6% помощи Запада. В настоящее время, в годы, когда зерновые экспортные ресурсы России достаточны, некоторые страны просто покупают российскую пшеницу.

Миф второй: «СССР навязывал Африке свою модель политического устройства». Дело в том, что некоторые африканские лидеры и политические элиты сами восприняли (конечно, не без воздействия советской пропаганды) отдельные элементы политической системы СССР, рассчитывая укрепить независимость и быстрее преодолеть отсталость. Эти попытки повсюду оказались неудачными в экономическом плане, хотя принесли кое-какие результаты (образование, здравоохранение, увеличение поступления внешних ресурсов и от Запада, и от Востока).

СССР сыграл выдающуюся роль в деле деколонизации Африки и в этом смысле действовал в русле исторического прогресса. Именно поэтому России как наследнице СССР на международной арене достался большой, но постепенно убывающий капитал симпатий и признательности африканцев — база для дальнейшего политического и экономического сотрудничества.

Остались от прошлого и негативные воспоминания: распространение на Африку (правда, в очень ограниченных масштабах) глобальной конфронтации СССР с США, втягивание африканских стран в разрушительную для них гонку вооружений.

Наконец, миф третий — продукт как российских и мировых СМИ, так и нашей собственной неосведомленности и предрассудков: «Африка нам не нужна. Она провалилась в черную дыру непреодолимой отсталости, кризисов и конфликтов и не представляет для нас интереса как партнер».

Бесспорно, в Африке, как уже отмечалось, находятся многие из наименее развитых стран мира. Африканские беды — от распространения СПИДа до опустынивания и от геноцида до наркобизнеса — велики и трагичны.

Но вместе с тем это континент, который в последние два десятилетия довольно динамично развивается. Среднегодовые темпы прироста реального ВВП в 1990–1999 годах составили 2,7%, в 2000–2009 годах — 5%2. Рост продолжался и в годы мирового финансового кризиса. Общий объем ВВП континента увеличился с 452 млрд долл. (в постоянных ценах 2000 г.) до 885 млрд в 2009 году, т.е. почти на 90%3. В расчете на душу населения валовый национальный доход вырос с 740 долл. (в текущих ценах) до 1500 долл.4 Объем накопленных прямых иностранных инвестиций превысил 550 млрд долл.

И трудно назвать иначе, как близоруким, пренебрежение контактами со странами, которые в течение многих лет были нашими партнерами. Из африканских стран импортируются цветные металлы, каучук, бокситы, хлопок и другое ценное сырье. Они являются также традиционными поставщиками в нашу страну кофе, какао-бобов, бананов, маслин, апельсинов и ряда других продуктов. В африканских водах наш флот вылавливал сотни тысяч тонн рыбы и сейчас частично восстанавливает промысел рыбы. Такие страны, как Ливия, Алжир, Нигерия, расплачивались за экономическое сотрудничество и военные поставки твердой валютой.

Накануне распада товарооборот СССР (в основном — России) с Африкой равнялся 2,7 млрд долл. Сейчас, после провала в 90-е годы прошлого века, он, по разным подсчетам, достиг 8–10 млрд долл. Но, например, Китай увеличил этот показатель за двадцать с небольшим лет более чем в 100 раз.

Африканская задолженность России (по данным тогдашнего Внешэкономбанка РФ) на начало 1991 года составляла 21 млрд долл.5 США (по курсу Госбанка СССР — 1 долл. = = 0,6 руб.). Девять десятых долгов была за военные поставки. Поэтому Россия сравнительно безболезненно списала почти все африканские долги, в ряде случаев договорившись с рядом стран о новых закупках нашей военной техники.

Расширение экономического партнерства с Африкой диктуется соображениями оптимизации нашего ресурсно-ми-нерального комплекса и особенно заботой о сохранении и расширении наших позиций на мировых рынках энергетических ресурсов, платиноидов, алмазов, драгоценных металлов.

Поскольку часть России, причем более значительная по территории, расположена в Азии, уже три столетия существует проблема бесперебойной связи между обеими частями государства — европейской и азиатской, особенно с Дальним Востоком. Морской путь из европейской части России в азиатскую подстраховывал наземный (а в нашем веке и воздушный). Круглогодичная навигация осуществлялась через Средиземное море и Индийский океан. Надо ли напоминать, что попасть на наш Дальний Восток в любое время года можно через Суэцкий канал или в обход мыса Доброй Надежды. Так было при Витте и Столыпине, так есть и в наши дни. Если мы сохраним какие-то позиции в Антарктиде, промежуточной базой снабжения наших экспедиций опять-таки будет Африка.

Хотя бы только поэтому, отвлекаясь от прочих важных аспектов, Россия просто обязана иметь постоянные нормальные, а еще лучше — дружественные отношения с африканскими странами.

Приоритет экономики в российско-африканских отношениях очевиден, но нельзя игнорировать и политические контакты. Россия нуждается в поддержке со стороны африканских государств в отношении жизненно важных для нее международных проблем. Кроме того, существует ряд вопросов, по которым позиции России и государств «Юга», т.е. Африки, во многом совпадают. Например, по укреплению мер доверия и международной безопасности, борьбе с терроризмом, пиратством, преступностью, наркобизнесом, СПИДом, по защите окружающей среды.

Сейчас стоит вопрос о цивилизационной и культурной самобытности (идентичности) Африки в переломную эпоху. Социокультурный аспект глобализации, если он по-прежнему будет означать нивелирующее воздействие американских массмедиа и шоу-бизнеса, то достижения мировой и, в частности, африканской цивилизации могут быть уничтожены под предлогом того, что они якобы никому не нужны. Глобализация в неолиберальном варианте ведет к подрыву национальной и цивилизационной самобытности (идентичности) миллионов африканцев, созданию ценностного и смыслового вакуума (утрате смысла существования) и, как следствие, к культурной маргинализации социумов, росту преступности, наркомании.

Несмотря на то что глобализация в мировом информационном пространстве происходит под знаком господства «Запада», особенно США, «всемирная» культура была и остается идеологической фикцией, а не социальной реальностью. Дело не только в сохранении глубочайших цивилизационных корней, например, Китая или Индии.

В культурно-историческом аспекте современный мир вступил в завершение эпохи европоцентризма (американоцентризма). Достижение высшей точки его доминирования в духовной и информационной сфере означает начало падения. Азия уже развивается экономически быстрее Запада. Темпы развития Африки в целом выше среднемировых. Уже говорят об «афроазиатизации» мира.

В африканских социумах «Юга» возникли признаки антисистемных движений по защите собственных культурных, этнических особенностей, национальных достижений от нивелирующего воздействия чужой культуры или псевдокультуры. Именно в этой борьбе будет складываться новый мир.

Перед африканцами стоят вопросы: как жить дальше, что делать? Вопросы слишком знакомые России, чтобы не почувствовать их значения для представителей далекого континента.

На теоретическом уровне речь идет о том, насколько долговечна мировая система, создаваемая нынешним необратимым процессом глобализации, когда социумы «Юга» вытесняются на низшие ступени иерархически-сословной лестницы или просто выбрасываются из современной жизни. Очевидно, что такая система будет нестабильной и неустойчивой.

Складывается впечатление, что нарастающий хаос становится отличительной чертой или даже новой фазой глобализации. Углубляется скандальная пропасть между развитыми и отставшими странами, между горсткой сверхбогатых и массой сверхбедных, между безоглядным обогащением и социальной и национальной безответственностью обогащающихся, между величайшими возможностями преодоления человеческих бед, которые дают современная наука и производство, и неспособностью главных акторов на мировой арене реализовать эти возможности, между декларируемыми правами человека и демократией и реальным лишением большинства человечества прав человека и демократии. Все эти факторы порождают антисистемные движения разной, но все возрастающей интенсивности. Цунами арабских революций прошли под лозунгами «демократия», «права человека», «свобода», привнесенными на базе западных ценностей. Но пока неясно, какие силы и с какой программой придут к власти в результате этих революций.

Противоречия мировой системы приводят к внутренним и международным конфликтам на социальной, этнической и конфессиональной почве, к формированию движений фундаменталистского и экстремистского толка, отвергающих нынешний порядок вещей и всю систему западных ценностей, в том числе высочайших духовных и социальных достижений, принадлежащих всему человечеству.

Что касается Африки, то вряд ли ее положение можно считать безнадежным. Дело не только в позитивных экономических показателях за последние десятилетия континента в целом. Если отвлечься от сиюминутных интересов ТНК, то объективно и западные государства, и сами ТНК заинтересованы в экономическом и социальном подъеме Африки, хотя бы в своих эгоистических интересах.

Недаром в «Сеульском консенсусе развития», одобренном на саммите «Группы двадцати» в Южной Корее в ноябре 2010 года, подчеркивается: поскольку глобальная экономика нуждается в диверсификации источников глобального спроса и направлений инвестиционных потоков, требуется, чтобы развивающиеся страны и страны с низким доходом стали новыми полюсами глобального рынка точно так же, как стали таковыми в недавнем прошлом «возникающие страны»6.

Китай, Индия, Россия, Бразилия также являются партнерами Африки, заинтересованными в ее развитии.

Ясно, что без внешней помощи Африка своих проблем не решит. Но эта помощь должна осуществляться не путем навязывания голого хищничества свободного рынка под знаменем неолиберальной ортодоксии, а с учетом социальных, цивилизационных, исторических, экологических, психологических и других особенностей африканских стран.

Уместно повторить банальную истину, неоднократно озвученную ранее: «Африка — сфера интересов прежде всего самих африканцев».

Да, африканские государства слабы, коррумпированны, анемичны, зачастую отчуждены от собственного населения. Но только государственная власть, если она будет более эффективной, если можно возродить ее связь с населением и повысить ответственность перед своим обществом, очистить хотя бы в какой-то мере от коррупции, только такая государственная власть может способствовать экономическому и социальному развитию, решению проблем Африки. Конечно, не без помощи международного сообщества. Но как этого добиться, должны решить сами африканцы.

Ключевым словом для политической системы, навязываемой Африке извне, была и остается «демократия». В школе «демократизации» назывались хорошие и плохие ученики, естественно в соответствии со стандартами, выработанными вне Африки. Как будто не существует азбучной истины, что демократию нельзя ввести одним или тысячью декретами, что она — политическая форма бытия гражданского общества, а современное гражданское общество — продукт деятельности, может быть, столетий — оно невозможно без наличия развитого среднего класса, сложившихся рыночных отношений, определенного уровня экономического развития. Там, где в африканских условиях под давлением извне появлялся фасад демократии, открывались шлюзы этнического и конфессионального эгоизма, борьбы этнократических элит за власть, землю, богатство, исчезала самая примитивная законность. Для стран с сильными мусульманскими традициями, где наблюдается подъем исламского фундаментализма, по-прежнему актуально звучит вопрос: можно ли предоставлять демократические права врагам демократии, которые в случае своей победы раздавят те самые демократические нормы, которые привели их к власти?

Африканская история — это движение через невероятные трудности. Ослабленная разрушительной работорговлей, Африка не получила времени, чтобы восстановить свой потенциал и найти свой путь развития. Работорговля сменилась колониальной тиранией и эксплуатацией. Едва Африка освободилась от колониальной и полуколониальной зависимости, как стала объектом соперничества мировых держав и попала под тиранию собственных правителей, которая в ряде случаев оказалась еще более жестокой, чем колониальная.

Но если Африка нуждается в рачительном использовании собственных человеческих и природных ресурсов в своих интересах, то и человечество нуждается в Африке. Глобализация требует совместных усилий хотя бы для сохранения окружающей среды, рациональной эксплуатации богатств Земли. Если в Африке появятся сильные, авторитетные лидеры, если ее общество получит настрой на развитие и здесь утвердятся правовые основы государства и определенные демократические принципы, если политические и финансовые центры Запада откажутся от близорукого эгоизма, континент сможет выйти на дорогу устойчивого развития.

Сотрудничество стран континента с Россией сможет стать более глубоким и разносторонним.

Африка нужна России, Россия нужна Африке. После первой российско-африканской «помолвки» времен борьбы против колониализма, вторая «помолвка» нужна обеим сторонам.

Примечания

1 Отметим, что в российском научном сообществе существует и точка зрения на Россию как на страну евразийской цивилизации.

2 The World Bank. Africa Development Indicators 2011. Washington, 2011. P. 9.

3 Ibid.

4 Ibid. P. 15.

5 Московские новости. 1991. Декабрь.

6 Документы саммита «Группы двадцати» в Сеуле 12 ноября 2010 г. «Рамочное соглашение “Группы двадцати” по обеспечению уверенного, устойчивого и сбалансированного экономического роста». Приложение 1. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://news.kremlin.ru/ref_notes/772

Д. В. Тренин

Россия и страны СНГ:


«взросление» отношений

Распад Советского Союза в 1991 году стал окончанием почти 500-летнего периода в российской истории, когда содержанием, а долгое время и формой российской государственности была империя. Эта перемена состояний имела огромные последствия, в том числе для внешней политики.

Вопреки надеждам одних и страхам других, за распадом СССР, в отличие от крушения Российской империи в 1917 году, не последовал процесс имперской реставрации в новом обличье. Два десятилетия спустя все бывшие советские союзные республики не только сохранили свою государственность, но сумели вписаться в мировое сообщество.

Вписалась в мировое сообщество и современная Россия — Российская Федерация. Распад СССР не продолжился уже в пределах нового государства. Хотя и не без труда, Россия в 1990-е — начале 2000-х годов консолидировала свою государственную территорию. Военным, а затем политическим путем была решена проблема чеченского сепаратизма, дипломатическим путем улажены отношения с Татарстаном, правовым путем была обеспечена супрематия Конституции Российской Федерации на всей ее территории. Несмотря на частые утверждения об «искусственном характере» нынешних границ РФ, эти границы в основном совпадают с рубежами России 1650 года — до присоединения Украины и петровских завоеваний. Эту же территорию Россия сохранила и в период предыдущего распада империи в 1917–1918 годах.

Выход из имперского существования — всегда длительный и болезненный процесс. Необходимость выстраивать отношения с бывшими колониями или имперскими окраинами — сложный вызов для бывших метрополий. Применительно к Российской Федерации ряд факторов облегчают эту задачу, но ряд других делают ее более сложной.

К позитивным факторам относится, прежде всего, то, что распад СССР — по сравнению с распадом Французской, Португальской, даже Британской империй — носил в целом мирный и «малокровный» характер. Главная причина этого — в том, что сама Россия, точнее, ее элита стала инициатором демонтажа империи. К этому вела логика борьбы общества против всевластия КПСС, ассоциировавшейся с «союзным Центром». Верховный Совет РСФСР принял Декларацию о государственном суверенитете 12 июня 1990 года — раньше, чем какая-либо союзная республика, за исключением прибалтийских. Год спустя состоялись всенародные выборы Президента РСФСР.

К выходу из состава СССР подталкивали и претензии других союзных республик: Россия устала быть донором. Прагматический расчет указывал: основные ресурсы сосредоточены на территории России, основными адресатами союзных дотаций являются окраинные республики. Наконец, стремясь заручиться поддержкой других республик в противостоянии с союзным Центром, руководство РСФСР отказалось от неформального статуса «старшего брата» в советской «семье народов» и провозгласило курс на выстраивание отношений с другими республиками как равноправными государствами. Так был реализован известный лозунг XIX века — «За вашу и нашу свободу!»

Распад СССР произошел мирно и добровольно. Представители республик, составивших в 1922 году Советский Союз, договорились в Беловежской Пуще о роспуске союза. Президент СССР вскоре после этого добровольно подал в отставку. Он передал символы верховной власти — «ядерный чемоданчик» и Кремлевскую резиденцию — Президенту России. Особо следует выделить роль командования Вооруженных сил СССР, согласившегося с роспуском Союза и разделом армии и флота.

Российская Федерация с самого начала признала новые государства в границах, совпадавших с административными границами союзных республик, — несмотря на то что за пределами этих границ оказалось около 25 млн этнических русских, в ряде случаев проживавших компактно на обширных территориях. Особенно тяжело стояли вопросы об Украине, Крыме, Севастополе, Черноморском флоте. Российское руководство воздержалось от претензий в отношении Украины, чтобы избежать конфликта с республикой, еще обладавшей частью советского ядерного арсенала.

В первое десятилетие становления новой России (1990-е го-ды) страна была сосредоточена на решении своих внутренних проблем, а во внешней политике — на выстраивании отношений с Западом. Российской Федерации было крайне важно сохранить правопреемство по отношению к СССР (и Российской империи), место в Совете Безопасности ООН, полный контроль над ядерным потенциалом СССР. Для того чтобы занять на международной арене нишу бывшего СССР, Москва приняла на себя ответственность за долги Союза и взяла под контроль его активы и воинские формирования, расположенные за рубежом.

Государства, возникшие на месте бывшего СССР, оставались реально на периферии российской внешней политики. Появившийся в момент распада СССР термин «ближнее зарубежье» обозначал не временный характер независимости новых государств, как подозревали на Западе, а отражал переход от отношения к бывшим республикам как к окраинам единой страны к отношению к ним как к подлинно суверенным государствам. Политическая и психологическая адаптация потребовала нескольких лет. Поворотным пунктом стал «большой договор» с Украиной (1997 г.), закрепивший нынешнюю российско-украинскую границу. Фактически этот договор стал окончательным признанием со стороны Москвы независимости Украины.

Созданное в момент роспуска СССР Содружество Независимых Государств (СНГ) с самого начала стало не площадкой для реинтеграции новых государств вокруг бывшей метрополии, а, наоборот, инструментом совместного выхода из имперского состояния и фактором становления новых государств, укрепления их независимости. Согласившись на формат равноправного тесного общения без жестких обязательств, Россия фактически помогла новым государствам встать на ноги.

СНГ способствовал смягчению — в том числе в общественном сознании — шока от распада СССР. Между бывшими республиками сохранялась открытость границ. Вплоть до 1993 года денежной единицей стран СНГ являлся российский рубль. Сохранялись значительные российские дотации на энергоносители и сырье, поставляемые новым независимым государствам. Россия использовала механизмы СНГ для тушения — силами Российской армии и усилиями российской дипломатии — этнических конфликтов, вспыхнувших в Приднестровье, Абхазии, Южной Осетии, Карабахе, в Таджикистане. В то же время эффективность собственно структур СНГ, исполняемость решений организации оставались крайне низкими.

Во втором десятилетии (2000-е годы) Россия стала проводить более прагматический курс в отношении соседей. Термин «ближнее зарубежье» выпал из оборота. Москва сосредоточилась в основном на содействии экспансии российского капитала, проецировании политического влияния, закреплении культурного присутствия на территории новых государств. На смену идеи империи пришла идея России — великой державы.

При внешнем сходстве между двумя этими понятиями существуют важные отличия. Если империя — как Российская, так и Советская — заботилась не столько о процветании метрополии (ее как таковой в России не было, если не считать столицы — Петербург, а затем Москву), сколько о поддержке и развитии окраин и подконтрольных стран, то великая держава сосредоточена прежде всего на укреплении собственной мощи и влияния во внешнем мире.

Знаковым событием в этом смысле стало прекращение в 2005 году дотирования поставок российских энергоносителей в страны СНГ. Политика «Газпрома», направленная на максимизацию прибыли, была полностью поддержана Российским государством. Результатом стал демонтаж «имперских преференций» в экономических отношениях России с бывшими республиками. Украина, Белоруссия, Молдавия, Армения и Грузия — при всем различии политических отношений между каждой из этих стран и Россией — перестали быть «ближним зарубежьем» и стали для Москвы «просто» заграницей.

Несмотря на безусловное признание независимости бывших окраин и первостепенное внимание к экономическим вопросам, российское руководство стремилось исключить где-либо на пространстве СНГ преобладающее влияние третьих держав.

Уже с середины 1990-х годов Москва столкнулась с экономическим и политическим проникновением в Каспийский регион США и европейских стран, попытками Турции распространить влияние в Азербайджане и тюркоязычных республиках Центральной Азии, стремлением политических сил в Бухаресте реализовать идею «великой Румынии» и т.д. В этих условиях Москва обозначила «красные линии», нарушение которых она рассматривала как угрозу безопасности страны. Речь шла о вступлении стран СНГ в НАТО, размещении на их территории иностранных военных баз и о применении этими странами военной силы без санкции Москвы.

В начале 2000-х годов эти «красные линии» подверглись проверке. Москва скорректировала свой подход, согласившись после 11 сентября 2001 года с размещением американских военных баз на территории Узбекистана и Киргизии. При этом особо подчеркивалось, что приход американских военных в Центральную Азию связан с необходимостью проведения антитеррористической операции в Афганистане и носит, таким образом, чрезвычайный, временный характер. Российское руководство также решило не считать угрозой национальной безопасности нахождение американских военных инструкторов в Грузии в рамках программы обучения и перевооружения грузинской армии.

Реакция руководства России на вторую после окончания холодной войны волну расширения НАТО была также сдержанной. Оказавшись не в состоянии в 1999 году предотвратить присоединение к Североатлантическому альянсу Польши, Чехии и Венгрии, Москва приняла к сведению вступление в НАТО в 2004 году Латвии, Литвы и Эстонии. В практическом плане больше проблем возникло у России — учитывая эксклавное положение Калининграда — в связи с одновременным вступлением трех балтийских государств в Европейский союз. С момента, когда Государственный совет СССР санкционировал выход Прибалтики из состава Советского Союза, эти страны не рассматривались в качестве субъектов или объектов интеграционных проектов, инициировавшихся Москвой. На балтийском направлении Россия стремилась прежде всего к защите своей безопасности, экономических интересов и обеспечению гражданских и политических прав русскоязычных жителей Латвии и Эстонии, не получивших автоматически гражданства новых государств.

Наиболее серьезным испытанием для российской внешней политики в странах СНГ в 2000-е годы стали так называемые «цветные» революции в Грузии (2003 г.), Украине (2004 г.) и Киргизии (2005 г.). «Цветные» революции виделись из Москвы в виде заговоров США и местных проамериканских сил с целью смены режимов в странах СНГ и замены прежних правителей активными прозападными деятелями. Как минимум, такие перевороты сокращали объем влияния Российской Федерации в странах СНГ; как максимум, они расценивались как репетиции для «главной» «цветной» революции — в самой России. Такие опасения были особенно сильны в Москве в начале 2005 года. В то же время каждая «цветная» революция имела собственные геополитические последствия.

«Тюльпановая» революция в Киргизии открыла перспективу дестабилизации не только этой небольшой страны, но и всего региона Центральной Азии. Вскоре после свержения лояльной Москве власти в Бишкеке произошел мятеж в Андижане, угрожавший «взорвать» Ферганскую долину и воодушевить радикал-экстремистов, выступления которых в Узбекистане и Киргизии были с большим трудом подавлены местными силовиками в 1999–2000 годах.

«Оранжевая» революция в Украине открыла перед Москвой другую перспективу — расширения НАТО вплоть до границ Российской Федерации. В начале 2008 года украинское руководство при поддержке США обратилось с просьбой о предоставлении Киеву так называемого Плана действий по членству в НАТО. Хотя на Бухарестском саммите альянса благодаря позиции Германии и Франции такой план Украине (и Грузии) предоставлен не был, страны НАТО официально пообещали Киеву и Тбилиси место в своих рядах. Это решение спровоцировало опасный рост напряженности в отношениях России и США, а также между Россией и Украиной.

Наконец, «революция роз» в Грузии привела уже в 2004 го-ду к применению грузинской стороной силы в конфликтных ситуациях, в которых Москва выступала в качестве главного миротворца. К лету 2008 года — на фоне бухарестского решения — напряженность вокруг Южной Осетии и Абхазии достигла пика. Попытка президента Грузии Михаила Саакашвили — при фактическом попустительстве администрации Джорджа Буша в Вашингтоне — силовым путем решить грузино-осетинский конфликт привела к войне между Россией и Грузией. Пятидневная августовская война стала самым опасным событием на постсоветском пространстве с момента распада СССР.

В сентябре 2008 года мировой финансово-экономический кризис переключил внимание всех государств на проблемы экономики. На президентских выборах в США в ноябре победил кандидат демократов Барак Обама, резко критиковавший внешнюю политику Дж. Буша. В 2009 году в российско-американских отношениях произошла так называемая перезагрузка, позволившая ослабить напряженность и перейти к практическому сотрудничеству в зонах совпадающих интересов. Ситуацию на Кавказе, где Москва вскоре после войны с Грузией признала независимость Абхазии и Южной Осетии, удалось вывести за скобки в отношениях между РФ, с одной стороны, и США, НАТО и ЕС — с другой. В Украине на президентских выборах 2010 года победил кандидат Партии регионов Виктор Янукович, который в законодательном порядке закрепил внеблоковый статус Украины. Как и в отношении Грузии после войны 2008 года, вопрос о членстве Украины в НАТО утратил актуальность.

В начале третьего десятилетия (2010-е годы) руководство России сочло возможным перейти к шагам по реальной интеграции с отдельными странами СНГ. В 2010 году заработал Таможенный союз (ТС) трех стран — Белоруссии, Казахстана и Российской Федерации. С 2012 года экономики этих стран образуют Единое экономическое пространство (ЕЭП). Интеграционные усилия в рамках ТС оказались не бесплодными, так как основываются на реальных экономических интересах. Не помешал трехсторонний интеграционный процесс и вступлению России во Всемирную торговую организацию (ВТО), членом которой Российская Федерация стала в августе 2012 года. Завершается процесс присоединения к ВТО Казахстана. Создание ЕЭП, однако, предполагает такую степень открытости национальных экономик, свободы передвижения капиталов и гарантий прав частной собственности, которая до сих пор отсутствует в Белоруссии. Это обстоятельство может стать серьезным тормозом или даже непреодолимым препятствием в процессе интеграции Белоруссии в ЕЭП, а также ее присоединения к ВТО.

В России существуют планы еще более глубокой интеграции — формирования на базе ТС и ЕЭП Валютного союза, в рамках которого российский рубль становился бы региональной валютой, обслуживающей огромное пространство между Евросоюзом и Китаем.

Есть стремление двигаться не только вглубь, но и вширь, постепенно включая в зону интеграции страны Евразийского экономического сообщества (ЕврАзЭС), т.е., помимо трех стран «интеграционного ядра» (Белоруссии, Казахстана и России), также Армению, Киргизию и Таджикистан. Предпринимаются попытки вовлечь в Таможенный союз Украину.

Экономическая интеграция сочетается с интеграцией в сфере безопасности. Еще в 1999 году Договор о коллективной безопасности стран СНГ, подписанный в 1992 году в Ташкенте с целью главным образом упорядочения раздела военного наследства СССР, был преобразован в Организацию (ОДКБ). В ОДКБ вошли практически те же страны, что участвуют в процессе экономической интеграции: Армения, Белоруссия, Казахстан, Киргизия, Россия, Таджикистан. Узбекистан то выходил из ОДКБ, то возвращался в его состав, но и в этом случае занимал в Организации особое положение, то вновь приостанавливал свое членство. С 2010-х годов стали предприниматься целенаправленные шаги с целью создания в рамках ОДКБ «союза безопасности» для тесной координации политики в соответствующих областях и создания интегрированных сил для действия в различных ситуациях.

Осенью 2011 года В. В. Путин выдвинул идею Евразийского союза. Речь идет о создании на большей части пространства СНГ центра силы с интегрированной экономикой, единой системой обороны и безопасности и общим гуманитарным пространством. Моделью Евразийского интеграционного проекта называется Европейский союз. В этой связи планируется создание наднациональных органов управления, начиная с экономической области. С 2012 года заработал первый из таких органов — Евразийская экономическая комиссия, моделью для которой послужила Комиссия Европейских сообществ. На 2015 год намечено создание Евразийского экономического союза.

Перспективы Евразийского союза зависят от того, удастся ли его инициаторам и создателям избежать соблазна забегания вперед. Экономическая интеграция в рамках Таможенного союза является успешной и уже стала основой для начала формирования Единого экономического пространства. Но уже на этой стадии необходимо иметь в виду: создание ЕЭП с полноценным участием Белоруссии невозможно в условиях существующего политического режима в Минске. Еще больше проблем с проектируемым Валютным союзом. Не ясно, идет ли речь о рубле как об общей валюте участвующих в союзе стран, наподобие евро, или же о придании российскому рублю функции общей валюты, наподобие доллара. Соответственно, непонятно, кто будет обладать правом эмиссии денег в рамках ВС.

Поспешное расширение зоны экономической интеграции может не только создать трудности для стран–основателей ТС и ЕЭП, но и подорвать доверие ко всему проекту. Очевидно, что Киргизии и особенно Таджикистану предстоит пройти большой и трудный путь, чтобы обеспечить экономические и политические условия, сопоставимые с казахстанскими. Еще более разрушительным может стать стремление Москвы во что бы то ни стало включить в интеграционный процесс Украину. Для любой конфигурации власти в Киеве интеграция с Россией — это, в конечном счете, подчинение Москве. Даже если то или иное украинское правительство согласится — по тактическим соображениям — присоединиться к евразийскому интеграционному проекту, такое решение может быть оспорено и изменено следующим правительством.

Таким образом, геополитические амбиции не должны игнорировать экономические интересы и политические реалии. Российская Федерация стремится посредством интеграции обрести новое равновесие и занять более высокое место на глобальной арене. Другие государства СНГ и их элиты преследуют свои цели, отчасти идущие в русле российских, отчасти нет. Поэтому, встав на путь интеграции, необходимо помнить о двух вещах. Во-первых, в любом интеграционном проекте должен быть донор, и в Евразийском проекте таким донором является Россия. Во-вторых, для каждого из государств СНГ независимость означает, прежде всего, независимость от России. И существует предел, дальше которого они не будут готовы делиться суверенитетом.

Помимо этого, Россия и ее партнеры, взявшие в качестве примера для интеграции Европейский союз, обязаны извлечь уроки из нынешнего кризиса еврозоны. Подлинный экономический союз и единая валюта требуют не только тесного политического союза, но и единой экономической, финансовой, налоговой политики, а также примерно одинаковых экономических условий во всех странах, составляющих такой союз. Обеспечить политическое единство даже в рамках «тройки» Москва–Астана–Минск будет не просто; для обеспечения сравнимых условий в экономической сфере потребуются целенаправленные усилия на протяжении длительного периода времени.

Во всех без исключения странах СНГ Россия сталкивается с экономической, политической и культурной конкуренцией со стороны других стран и центров силы. Несмотря на переживаемый кризис, Европейский союз остается важным игроком, особенно в регионах новой Восточной Европы (Белоруссия, Молдавия, Украина) и Южного Кавказа. Высокий уровень развития экономики и высокий уровень жизни превращают Европу в магнит в глазах миллионов людей в странах бывшего Советского Союза. Евросоюз, стремясь «обустроить» пространство, прилегающее к его восточным границам, с 2009 года реализует проект Восточного партнерства, призванный повысить уровень совместимости политических и экономических систем и обществ новой Восточной Европы и Южного Кавказа со стандартами, принятыми в ЕС.

В Центральной Азии Россия сталкивается с конкуренцией сразу нескольких крупных игроков — Китая, США и исламского мира. Начиная с 2000 года КНР последовательно и успешно проводит линию на повышение своего экономического присутствия и политического влияния в регионе. Пекин заинтересован в обеспечении доступа к энергетическим и другим природным ресурсам центральноазиатских стран, а также к их развивающимся рынкам. Китай стремится превратить эти мусульманские страны в свой надежный тыл, исключить их использование в качестве баз для уйгурских и прочих сепаратистов, угрожающих целостности КНР. Созданная в 2001 году по инициативе Пекина Шанхайская организация сотрудничества — инструмент китайского продвижения в регион, позволяющий в то же время избежать конфронтации с Россией.

Для Соединенных Штатов Америки Центральная Азия — регион, в котором активно работают американские энергетические компании; тыловой район, где расположены военные базы США и через который проходят транзитные пути для обеспечения операции США и НАТО в Афганистане; геополитическая платформа, расположенная «на задах» территорий основного конкурента США — Китая и главного политического противника — Ирана. Реализуя свои интересы в Центральной Азии непосредственно через двусторонние отношения с расположенными здесь государствами, США не признают за Россией права на региональное лидерство. Символическим свидетельством этого является отказ Вашингтона и руководства НАТО установить официальные отношения с ОДКБ и тем самым признать за Москвой право говорить от лица своих номинальных союзников.

Став с обретением независимости частью мусульманского мира, страны Центральной Азии испытывают на себе влияние процессов, происходящих в исламской «умме». Исламизация охватила не только Узбекистан и Таджикистан, но и традиционно более светские общества Казахстана и Киргизии и даже «закрытую» Туркмению с ее жестко авторитарным режимом. Русское (советское) культурное влияние в этих условиях отступает, регион духовно все более отдаляется от России. Проводя многовекторную внешнюю политику, страны Центральной Азии, а также Южного Кавказа укрепляют отношения с соседними государствами, особенно близкими в языковом и этническом отношении, — Турцией и Ираном. Ощутимое влияние на соседние центральноазиатские страны оказывает ситуация в Афганистане.

Из сказанного следует необходимость поддержания баланса между амбициями и ресурсами, вложениями и приобретениями. Критерием при этом могут служить лишь национальные интересы самой Российской Федерации. Традиционный территориальный императив — поиск геополитических балансов с соседями и конкурентами — требует переосмысления. Главное для России в начале XXI столетия — это не создание новой геополитической конструкции на пространстве бывшего СССР, а преодоление собственной отсталости, запуск успешной национальной модели развития. Очевидны в этой связи первостепенная значимость внешних ресурсов модернизации и неуклонное следование принципу стратегической самостоятельности. Интеграция со странами СНГ может принести существенную экономическую выгоду; а необходимость надежного обеспечения безопасности по периметру российских границ — прежде всего от новых вызовов — очевидна.

Тем не менее, этого совершенно недостаточно. Экономическая интеграция странами СНГ не решит проблему внешних ресурсов модернизации. Для ее решения России требуется экономическая интеграция с вышедшим из нынешнего кризиса Европейским союзом в рамках общего экономического и гуманитарного пространства Большой Европы: по Путину — от Лиссабона до Владивостока. Такая интеграция сделает необходимым тесное политическое сотрудничество с «реформированным» ЕС, а также взаимодействие с другими государствами проектируемой Большой Европы, в том числе со многими бывшими республиками СССР. Столь высокий уровень экономической интеграции и политического взаимодействия будет возможен только в том случае, если в Евро-Атлантическом регионе, включающем также Северную Америку и Арктику, удастся создать сообщество безопасности, исключающее силу или ее угрозу из инструментария внешней политики. Для этого, в свою очередь, могут потребоваться шаги по фактической демилитаризации отношений между РФ и США — как это произошло уже с большинством стран Европы.

На востоке России необходимо сбалансированное сотрудничество с Китаем и трансформация отношений с Японией. Таким образом, Россия сможет создать благоприятные внешние условия для решения важнейшей геополитической задачи XXI столетия — развития Дальнего Востока и Сибири и становления в качестве современной евро-тихоокеанской державы. На южном направлении в качестве основного геополитического и экономического партнера Российской Федерации выступает Индия. Таким образом, внешняя политика России может стать важнейшим инструментом обеспечения условий и привлечения ресурсов для внутреннего развития страны или, в случае просчетов и неудач, помехой на пути такого развития.

Об авторах

Арбатов Алексей Георгиевич – руководитель Центра международной безопасности ИМЭМО РАН, академик РАН

Белокреницкий Вячеслав Яковлевич – заместитель директора по науке Института востоковедения РАН, профессор Кафедры востоковедения МГИМО (У) МИД России

Васильев Алексей Михайлович – директор Института Африки РАН, академик РАН

Громыко Алексей Анатольевич – заместитель директора Института Европы РАН, руководитель Центра британских исследований Института Европы РАН

Давыдов Владимир Михайлович – директор Института Латинской Америки РАН, член-корреспондент РАН

Дынкин Александр Александрович – директор ИМЭМО РАН, академик РАН

Звягельская Ирина Доновна – главный научный сотрудник Института востоковедения РАН, профессор Кафедры востоковедения МГИМО (У) МИД России

Иванов Игорь Сергеевич – президент Российского совета по международным делам, профессор МГИМО (У) МИД России, Министр иностранных дел Российской Федерации (1998–2004), Секретарь Совета Безопасности Российской Федерации (2004–2007)

Иноземцев Владислав Леонидович – научный руководитель и директор автономной некоммерческой организации «Центр исследований постиндустриального общества», главный редактор журнала «Свободная мысль»

Наумкин Виталий Вячеславович – директор Института востоковедения РАН, член-корреспондент РАН

Мартынов Борис Федорович — заместитель директора Института Латинской Америки РАН

Примаков Евгений Максимович – Член Президиума РАН, академик РАН, директор СВР (1991–1996), Министр иностранных дел Российской Федерации (1996–1998), Председатель Правительства Российской Федерации (1998–1999), Президент Торгово-промышленной палаты Российской Федерации (2001–2011)

Рогов Сергей Михайлович – директор Института США и Канады РАН, академик РАН

Титаренко Михаил Леонтьевич – директор Института Дальнего Востока РАН, академик РАН

Торкунов Анатолий Васильевич – ректор МГИМО (У) МИД России, академик РАН

Тренин Дмитрий Витальевич – директор Московского Центра Карнеги


Д. В. Тренин


Внешняя политика России


2000 – 2020

Научное издание

в 3 томах

Под общ. ред. Игоря Сергеевича Иванова

Составители:

Тимофеев Иван Николаевич,

Махмутов Тимур Анварович,

Алексеенкова Елена Сергеевна

Том 1

Подписано в печать 19.10.2012. Формат 60×90 1/16.


Гарнитура «BalticaC».

Усл. печ. л. 14,0. Тираж 1000 экз. Заказ 9896

ЗАО Издательство «Аспект Пресс».

111141 Москва, Зеленый проспект, 8.

E-mail: info@aspectpress.ru www.aspectpress.ru

Отпечатано в ОАО «Можайский полиграфический комбинат»

143200 Можайск, ул. Мира, 93

www.oaompk.ru www.оаомпк.рф

Тел. (495) 745-84-28, (49638) 20-685


Российский совет по международным делам (РСМД) — некоммерческое партнерство, созданное по распоряжению Президента Российской Федерации. Совет ставит перед собой следующие задачи:

содействовать проведению в России исследований по основным направлениям внешней политики России и актуальным вопросам мировой политики;

формировать условия для совершенствования процесса подготовки специалистов-международников;

развивать взаимодействие российских научных организаций с иностранными экспертно-аналитическими центрами по вопросам международных отношений.

Совет выступает связующим звеном между государством, экспертами, бизнесом и гражданским обществом в решении внешнеполитических задач.

Учредители РСМД:

Министерство иностранных дел Российской Федерации;

Министерство образования и науки Российской Федерации;

Российская академия наук;

Российский союз промышленников и предпринимателей;

Информационное агентство «Интерфакс».

Основные направления деятельности РСМД:

исследовательская работа и международная экспертиза;

учебно-просветительская работа;

коммуникационная и публичная деятельность;

международная деятельность.

Наши контакты:

Интернет-портал: www.russiancouncil.ru

Адрес: 119180, Москва, ул. Большая Якиманка, д. 1.

Тел.: +7 (495) 225 6283

Факс: +7 (495) 225 6284

E-mail: welcome@russiancouncil.ru

Совет зарегистрирован 19 апреля 2011 г. УФНС по г. Москве.


ОГРН 1117799006753. Свидетельство серия 77 № 013839523.