Российский совет

по международным делам

Внешняя политика России

2000–2020

Научное издание

в 3 томах

Российский совет
по международным делам

Внешняя политика России
2000–2020

Научное издание
в 3 томах

Редакционная коллегия

Главный редактор докт. ист. наук, член-корр. РАН И. С. Иванов

Члены коллегии докт. ист. наук, акад. РАН А. Г. Арбатов,

докт. ист. наук, проф., акад. РАН В. Г. Барановский,

докт. ист. наук, проф. В. Я. Белокреницкий,

докт. ист. наук, проф., акад. РАН А. М. Васильев,

докт. полит. наук Ал. А. Громыко,

докт. экон. наук, проф., член-корр. РАН, акад. РАЕН В. М. Давыдов,

докт. экон. наук, проф., акад. РАН А. А. Дынкин,

докт. экон. наук В. Л. Иноземцев,

канд. ист. наук А. В. Кортунов,

докт. экон. наук, проф. В. А. Мау,

докт. ист. наук, проф., член-корр. РАН В. В. Наумкин,

докт. экон. наук, проф., акад. РАН Е. М. Примаков,

докт. ист. наук, проф., акад. РАН С. М. Рогов,

докт. филос. наук, проф., акад. РАН, акад. РАЕН М. Л. Титаренко,

докт. полит. наук, проф., акад. РАН А. В. Торкунов,

канд. ист. наук Д. В. Тренин,

канд. полит. наук И. Н. Тимофеев (ученый секретарь)

Составители канд. полит. наук И. Н. Тимофеев,

канд. полит. наук Т. А. Махмутов,

канд. полит. наук Е. С. Алексеенкова

Российский совет по международным делам не несет ответственности за содержание включенных в научное издание работ, достоверность использованных в них материалов, а также предлагаемые авторами выводы, обобщения, прогнозы, сценарии и т.п. Высказанные в данном издании мнения отражают исключительно личные взгляды и исследовательские позиции авторов и не обязательно совпадают с точкой зрения Некоммерческого партнерства «Российский совет по международным делам».

Российский совет

по международным делам

Внешняя политика России

2000–2020

Научное издание

в 3 томах

Том 2

Москва

2012

УДК 327

ББК 66.4 (0)

В60

Выпуск научного издания инициирован и подготовлен
Российским советом по международным делам

В60 Внешняя политика России: 2000–2020 : Научное издание в 3 томах / Рос. совет по межд. делам [под общ. ред. И. С. Иванова]. — М.: Аспект Пресс, 2012.

ISBN 978–5–7567–0678–9

Т. 2 — 2012. 255 с.

ISBN 978–5–7567–0680–2

Трехтомник включает в себя анализ современного состояния российской внешней политики, содержит прогнозы ее развития на период 2012–2020 гг., основополагающие документы.

В томе 2 собраны прогнозные статьи и предложения ведущих российских экспертов по ключевым направлениям внешней политики России до 2020 года. Материалы подготовлены специально для Российского совета по международным делам

Издание ориентировано на профессиональное сообщество международников. Для студентов, изучающих международные процессы, и преподавателей. Для специалистов, участвующих в подготовке и реализации решений в сфере внешней политики и международного сотрудничества.

УДК 327

ББК 66.4 (0)

ISBN 978–5–7567–0680–2 (т. 2) © Некоммерческое партнерство
ISBN 978–5–7567–0678–9 «Российский совет по между-
народным делам», 2012

Содержание

И. С. Иванов
Тезисы о внешней политике России
(2012–2018 гг.) 7

А. Г. Арбатов
Международная безопасность, положение
и роль Российской Федерации прогноз на период до 2020 года) 50

А. А. Дынкин
Россия в глобальной экономике 2012–2020: риски и возможности развития международной конкурентоспособности 70

В. Л. Иноземцев
Россия и глобальные гуманитарные вызовы:
к новому осмыслению 82

А. В. Торкунов
Образование как инструмент «мягкой силы» во внешней политике России (2012–2020) 102

А. В. Фененко
Перспективы развития российско-американских отношений прогноз 2012–2020) 116

Ал. А. Громыко
Европа 2020. Что ждет интеграцию? 150

В. М. Давыдов, Б. Ф. Мартынов, А. В. Бобровников
Прогноз развития Латино-Карибской Америки до 2020 года 163

В. В. Наумкин, А. В. Акимов
Перспективы развития ситуации в странах Ближнего Востока до 2020 года. Вызовы и возможности для России 187

В. Я. Белокреницкий
Южная Азия 2012–2020: возможности
и риски для России 202

А. Н. Панов
Интеграция России в Азиатско-
Тихоокеанский регион (перспективы 2012–2020) 214

А. М. Васильев, Е. Н. Корендясов
Российско-африканские отношения через десять лет: новый старт 228

Д. В. Тренин
Отношения России и стран СНГ
(перспектива 2020) 243

Об авторах 254

И. С. Иванов

Тезисы о внешней политике России (2012–2018 гг.)

Цель предлагаемых Тезисов — дать обзор нынешнего международного положения Российской Федерации, суммировать угрозы и вызовы, с которыми сталкивается страна, сформулировать приоритеты внешней политики России на предстоящие шесть лет (2012–2018 гг.). И на этой основе предложить некоторые практические шаги для решения внешнеполитических задач на ключевых направлениях.

Тезисы призваны содействовать началу плодотворной экспертной дискуссии о путях развития внешней политики на ближайшую и более отдаленную перспективу. Такая дискуссия актуальна, поскольку Россия вступает в новый политический цикл, во время которого ей придется осуществлять социально-экономическую и политическую модернизацию на фоне стремительно меняющейся внешней среды.

В предлагаемых Тезисах, равно как и в своей деятельности, Российский совет по международным делам (РСМД) исходит из того, что внешняя политика России должна иметь надпартийный характер, представлять интересы всего общества, а не отдельных групп и политических движений. При этом обсуждение широкого круга проблем внешней политики имеет для Совета и сугубо прикладное значение. Необходимо уточнить приоритетные направления работы РСМД, выявить ниши и пробелы в экспертно-аналитическом сопровождении нашей внешней политики. В заполнении этих ниш и пробелов Совет мог бы принять участие, формулируя конкретные рекомендации для органов государственной власти.

I. Идеология для «неидеологизированной» внешней политики России

1. Зачем России внешняя политика?

На обозримую перспективу зависимость нашей страны от внешнего мира будет возрастать. Любой вариант изоляционизма обречен на неудачу. Это связано и с общемировыми тенденциями глобализации, и со специфическим положением Российской Федерации в мировой системе. Успешная внешняя политика может быть только активной, она должна предполагать интеграцию страны в глобализирующийся мир на максимально благоприятных условиях.

Международная роль России — это производная от ее внутреннего состояния. На период 2012–2018 гг. фундаментальные задачи внешней политики Российской Федерации должны исходить из интересов внутреннего развития.

Главная задача, стоящая перед Россией в первой половине XXI столетия, — ее глубокая и всесторонняя модернизация. Неудача модернизации внутри страны будет означать ее маргинализацию на международной арене.

Задачу модернизации невозможно решить с использованием только внутренних ресурсов. Внешняя политика в условиях глобализации должна предоставить России максимально широкий доступ к внешнему модернизационному ресурсу — инвестициям, технологиям, ноу-хау, лучшим практикам, рынкам.

Для получения полноценного доступа к экономическому и социальному модернизационному ресурсу требуется высокий уровень взаимопонимания, доверия и стабильности в отношениях с зарубежными партнерами.

Социально-экономическая и политическая модернизация России должна, с одной стороны, расширять потенциал российской внешней политики, создавая дополнительные возможности, а с другой — определять ее приоритеты.

Крайне важно поддерживать баланс между экономическим и социально-гуманитарным измерениями российской внешней политики, с одной стороны, и измерением безопасности, с другой, не допуская перекосов (в том числе и в ресурсном выражении). Эти три направления должны дополнять друг друга, а не конкурировать между собой.

2. Россия в мире

Геополитическое положение России уникально, она находится между двумя крупнейшими центрами современной мировой экономики. На ее территории сосредоточены значительные природные ресурсы. Страна располагает колоссальным транзитным потенциалом, способным приносить значительные доходы. Вместе с тем геополитическое положение России подразумевает высокую ответственность и требует серьезных усилий при его использовании.

К российским активам относится качество человеческого капитала. Россия смогла избежать катастрофического обвала образовательного уровня населения, сохранить часть научного потенциала, богатые культурные традиции, которые попрежнему привлекательны для миллионов людей во всем мире.

В первое десятилетие XXI века нашей стране удалось оздоровить финансовую систему, расплатиться по старым долгам и накопить значительные валютные резервы. Складывается новая ресурсная база российской внешней и оборонной политики. При всей ограниченности этой базы она заметно шире той, которой страна располагала в последнее десятилетие ХХ века.

Тем не менее в ряде важнейших областей реальное положение России в мире периферийно. Экономика критически зависит от мировых цен на нефть и другое сырье. Научно-технический потенциал сокращается, доля в производстве и торговле высокими технологиями крайне скромна, население убывает. Россия воспринимается за рубежом как страна, не слишком благоприятная для ведения бизнеса.

На протяжении первого десятилетия текущего века многие системные проблемы имели тенденцию к обострению. Увеличилась зависимость экономики от экспорта энергоресурсов, резко обострилась проблема коррупции, практически не снизился отток квалифицированных кадров за рубеж, продолжалось интенсивное бегство капитала. Мировой финансово-экономический кризис 2008–2009 гг. не стимулировал структурную перестройку российской экономики, еще больше увеличив отставание от наиболее передовых стран.

3. Предварительные итоги двадцатилетия: внешняя политика

За прошедшие двадцать лет российская внешняя политика не допустила обвала позиций страны в мире и отказалась от опасного искушения силой воссоединить бывшие республики СССР. Она обеспечила приемлемый уровень отношений с большинством главных внешних контрагентов на Западе и на Востоке. Россия вступила в важнейшие международные организации и структуры. За последнее десятилетие удалось восстановить связи с большинством бывших партнеров и союзников СССР в зоне, традиционно называемой «третьим миром».

Россия приняла активное участие, а в ряде случаев выступила инициатором и движущей силой создания новых международных институтов — СНГ, ОДКБ, ШОС, БРИКС.

Российская внешняя политика больше не определяется идеологией, центральное место в ней отводится национальным интересам, прежде всего вопросам экономического сотрудничества. В то же время прагматизм российской внешней политики еще не стал нормой. Очевидно расхождение между декларациями и политической практикой.

Тревожной тенденцией является увеличение разрыва между договоренностями на высшем уровне и их осуществлением в виде конкретных практических достижений. Это наносит существенный ущерб имиджу России в мире, оставляя впечатление декларативности международных инициатив. Чтобы изменить положение, необходимы срочные и комплексные усилия. (Справедливости ради нужно отметить, что в ряде случаев реализация договоренностей тормозится партнерами.)

В последние годы внешняя политика зачастую откровенно подстраивается под экспортные интересы нефтегазового сектора. Вне всяких сомнений, энергетика останется мощным ресурсом нашего внешнеполитического влияния и основным финансовым источником российской модернизации. Однако России следует избегать открытой политизации данной темы.

В целом не решена задача формирования позитивного образа России за рубежом. В мире живы рудиментарные представления о реваншизме, который якобы органически присущ российской внешней политике. Россия часто ассоциируется с коррупцией, преступностью, бюрократизмом, судебным произволом и другими негативными явлениями. Наша страна обычно проигрывает информационно-пропагандистские кампании.

4. Текущие угрозы и вызовы в сфере безопасности

В 2012–2018 гг. вероятность вовлечения России в крупный вооруженный конфликт с участием других великих держав минимальна.

Серьезным вызовом может стать системный кризис в одной из соседних стран СНГ, особенно если он вызовет обострение отношений России с Западом, либо совпадет с ним по времени.

Более вероятны локальные кризисы внутри и вокруг Нагорного Карабаха, Приднестровья, Абхазии, Южной Осетии. В силу различных причин Россия не может устраниться от ситуации на этих территориях.

Нельзя полностью исключать возможность того, что в рассматриваемый период вновь будет поднят вопрос о членстве Украины и Грузии в Североатлантическом альянсе. Однако и в этом случае фактическое вхождение Украины и Грузии в НАТО отодвигается за пределы 2018 г.

Существенным образом интересы России затронет крупный региональный конфликт (вооруженное столкновение между Северной и Южной Кореей,война Индии и Пакистана, воздушный удар по ядерным объектам Ирана). Нив одном из перечисленных случаев Россия не должна ввязываться в противостояние, ей следует занимать строго беспристрастную позицию, но быть готовой, если поступит соответствующая просьба, оказать посреднические услуги по урегулированию.

Высока вероятность возникновения внутренних конфликтов политического, религиозного, этнического и социального характера в нестабильных странах (Афганистан, Пакистан, Ирак, Сирия, Северная Корея, некоторые государства зоны Персидского залива). Это чревато «перехлестом» нестабильности через государственные границы, в том числе стран СНГ и самой России.

На протяжении 2012–2018 гг., скорее всего, обострятся угрозы, связанные с распространением ядерного оружия. По всей вероятности, не уменьшится и угроза получения террористическими организациями доступа к ядерному оружию или другим видам ОМУ. Россия — один из потенциальных объектов атомного терроризма.

Военно-политическая стратегия США в период 2012–2018 гг. не будет представлять для России непосредственной угрозы. Российско-американский ядерный баланс обладает высоким уровнем устойчивости. России следует и дальше развивать силы и средства ядерного сдерживания, противоракетной обороны (имея в виду угрозы со стороны «третьих стран»), модернизировать силы общего назначения, исходя из угроз XXI, а не ХХ века. Ни в коем случае нельзя поддаваться на провокации и «срываться» в гонку вооружений с США. Это отразится на стратегии модернизации самым негативным образом.

России нежелательно втягиваться в геополитическое соперничество и сопутствующую ему гонку вооружений в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Возможная перспектива противостояния США и КНР, трения между КНР и Индией, КНР и Японией, КНР и странами АСЕАН, не говоря уже о ситуации на Корейском полуострове, требуют от России исключительной осмотрительности. Трансформация российско-китайского стратегического партнерства в военно-политический союз противоречила бы коренным интересам России; равным образом вредным для страны было бы присоединение к планам по геополитическому окружению Китая. Главная задача нашей внешней политики в АТР — всемерно способствовать развитию российского Дальнего Востока и Сибири путем привлечения в эти регионы инвестиций, технологий и — в определенных масштабах — иностранной рабочей силы. Внешняя политика должна создавать этому процессу максимально благоприятный политический фон.

Одной из серьезных проблем международной безопасности является конфликт между базовыми принципами международного права (прежде всего, принципом национального суверенитета) и современными правовыми новациями, например, ответственностью за защиту. Практика так называемых гуманитарных интервенций приводит к правовым и политическим коллизиям. В ряде случаев настоятельная необходимость — упреждающая выработка новых правил игры, а не попытка сохранить прежние.

5. Текущие угрозы и вызовы для развития страны

Среди возможных внешних вызовов предстоящего шестилетия — вероятность значительного падения мировых цен на энергоносители и другие сырьевые товары, составляющие основу российского экспорта. В результате Россия может лишиться не только части своего экономического фундамента, но и важнейшего внешнеполитического инструмента.

Другой вызов — растущая нестабильность мировой валютно-финансовой системы, высокая вероятность резких изменений валютных курсов, девальваций национальных валют, банкротства крупнейших финансовых институтов, суверенных дефолтов и т.д.

К числу внешних вызовов следует отнести дальнейшие попытки западных партнеров ограничить прямые российские инвестиции в своих странах. России препятствуют в доступе к некоторым ключевым технологиям. Едва ли положение существенно улучшится после вступления России в ВТО.

Еще одним внешним вызовом является продолжающийся неконтролируемый отток за рубеж национальных стратегических ресурсов — капитала и интеллекта.

За последние годы серьезно возросла угроза наркотрафика и наркопотребления в России. Пока здесь наблюдается негативная динамика.

Россия, как и другие страны, не гарантирована от природных катаклизмов. Не исключены эпидемии, в том числе возникновение новых вирусов и мутации уже известных. Сохраняется опасность технологических катастроф, а также негативный эффект от таких катастроф на территории сопредельных стран. Износ и фактическое исчерпание советского технологического ресурса — дополнительный фактор риска.

6. Общие приоритеты следующего цикла

Национальные интересы России требуют самого широкого привлечения внешних ресурсов для модернизации на максимально благоприятных условиях. Это означает установление и поддержание стабильно мирных и партнерских отношений со странами, где сосредоточены основные внешние ресурсы модернизации. Среди них, главным образом, страны — участницы Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). Потребности России в инвестициях и технологиях из этих стран будут возрастать на протяжении 2012–2018 гг. независимо от сценариев развития российской экономики.

Будучи стратегически ориентированной на партнерство с ядром мировой экономики, Россия должна умело использовать и наращивать связи с развивающимися странами. Партнерство с ними должно решать целый ряд иных задач, начиная с обеспечения российской промышленности рынками сбыта и заканчивая решением общих региональных проблем развития и безопасности. России следует сохранять политику «многовекторности».

Страны СНГ останутся российским внешнеполитическим приоритетом в силу целого комплекса причин. Однако возможности политики на постсоветском пространстве в очень большой мере будут определяться успехом или неудачей реализации российского модернизационного проекта. Только модернизирующаяся Россия будет способна выступить в качестве локомотива евразийской интеграции, устойчивого полюса притяжения для большинства постсоветских государств. Данный потенциал должен быть подкреплен культурными и историческими связями с республиками бывшего СССР. Без серьезной экономической основы связи будут утрачены.

Постепенно выстраивая Евразийский Союз (ЕАС), нужно избегать форсирования интеграции и расширения интеграционного пространства. Важно, чтобы интеграционный проект на территории бывшего СССР не обгонял модернизационный проект в самой России, а тем более — не выступал как альтернатива последнему.

Приоритетной задачей, дополняющей усилия по интеграции постсоветского пространства, остается экономическое, политическое и гуманитарное сближение с Западом. Однако этот процесс должен быть последовательным, без суетливости.

Формирование «Большой Европы» — иная задача. Речь идет об органичном соединении экономических, научно-технических, социальных потенциалов Евросоюза и Российской Федерации, а в перспективе ЕАС, развитии энергетического партнерства как интеграционного стержня при формировании общего пространства в экономике, науке и культуре, а также структурированного взаимодействия в сфере внешней политики.

В качестве предпочтительной альтернативы дальнейшему расширению Евросоюза, который, по всей видимости, уже превзошел свои оптимальные размеры, Россия и ее партнеры должны сосредоточиться на формировании широкого спектра общеевропейских режимов по максимально возможному количеству направлений. Внутренние усилия России по модернизации соответствующих сфер жизни будут способствовать сближению с ЕС в рамках «Большой Европы», и наоборот.

Решение большой европейской задачи будет серьезно затруднено, если не прекратятся остаточное военное противостояние и геополитическое соперничество с США.

В геополитическом отношении Российская Федерация является страной не столько евразийской, сколько евро-тихоокеанской. Это определение не только подчеркивает европейские корни России, но и указывает на важнейший факт наличия у нее широкого выхода в Тихий океан. При этом ориентация на прорыв в АТР не означает отказа от необходимости развивать отношения с центральноазиатскими странами и государствами Ближнего Востока.

В силу ресурсных ограничений некоторые регионы мира (Африка, Латинская Америка) будут находиться на периферии российских внешнеполитических интересов. Тем не менее очень важным представляется сохранение позиций для более активного продвижения в будущем, «точек входа» в эти регионы. В каждом регионе следует сосредоточиться на небольшой группе опорных партнеров, проводя малобюджетную, но потенциально эффективную стратегию использования «мягкой силы» в отношении других стран региона.

7. Принципы и инструменты

Важнейшим принципом внешней политики является стратегическая самостоятельность страны на международной арене. Россия не входит в союзы, возглавляемые другими странами, и пока не участвует в политико-экономических объединениях, управляемых на наднациональном уровне. При этом самостоятельность ни в коем случае не должна предполагать стремления к изоляционизму или, наоборот, гегемонии. Именно самостоятельность дает России возможность максимально активно и продуктивно для себя участвовать в разнообразных коалициях, ассоциациях и альянсах, создаваемых для решения конкретных задач, а также регулирования отдельных измерений глобальной и региональной политики.

Внешняя политика должна обеспечивать высокий уровень эффективности при минимальном вложении материальных ресурсов. Это предполагает, в частности, совершенствование механизма принятия и воплощения в жизнь внешнеполитических решений, в том числе тщательную экспертную проработку инициатив, кардинальное повышение уровня межведомственной координации внешней политики, подключение институтов гражданского общества к осуществлению внешнеполитических проектов, использование государственно-частных партнерств во внешней политике.

Не менее важной задачей представляется расширение набора внешнеполитических инструментов, который Россия способна задействовать. В настоящий момент она опирается преимущественно на такие инструменты, как военная сила (включая ее ядерный компонент), энергосырьевые ресурсы, в которых остро нуждаются ведущие экономики мира, присутствие в ключевых международных организациях (место постоянного члена Совета Безопасности ООН). Набор инструментов должен быть расширен с учетом новых коммуникационных технологий, глобализации образования и науки, беспрецедентного взрыва публичной дипломатии и многого другого.

Одной из стратегических задач России в ближайшие годы станет выявление своей международной «специализации», т.е. определение областей, где у нее есть сравнительные преимущества перед другими, и использование их для создания глобальных или региональных общественных благ. К таким областям можно отнести стратегическую стабильность и ядерную безопасность, энергетическую безопасность, развитие международного права, международное посредничество и некоторые другие. Активная работа по этим направлениям отчасти способна компенсировать прочие слабости.

В настоящее время Россия воспринимается многими, в том числе и благожелательно настроенными к нам партнерами, как закрытая страна, руководство которой считает любое влияние извне потенциально опасным и деструктивным. Необходимо продвигать образ другой России — страны, открытой для коммуникаций с внешним миром.

Не менее важно развивать внутри страны представление о внешнем мире как об источнике возможностей для России, ресурсе для преобразования. Сегодня в общественном сознании доминирует иное представление — об опасном, жестоком и враждебном окружении, от которого страна должна обороняться. Это представление — неподходящий психологический фон для эффективного использования преимуществ глобализирующегося мира.

II. Региональные направления внешней политики

1. Интеграционное ядро СНГ

Интеграция с отдельными странами СНГ не является средством решения ключевых проблем развития России. Тем не менее благодаря интеграции создаются благоприятные условия для формирования более емкого рынка товаров, услуг, инвестиций и рабочей силы. Кроме того, успех интеграционного проекта означает формирование вокруг России «пояса безопасности», который облегчит модернизационные преобразования внутри страны.

Интеграция на пространстве бывшего СССР должна восприниматься в категориях экономического, а не геополитического проекта. Возможности использования энергетики как основы интеграционных процессов будут со временем сокращаться. России придется предложить соседям существенно более широкий набор стимулов, чтобы те сохранили экономическую ориентацию на Москву. Речь должна идти о развернутой линейке финансовых институтов, венчурных и инвестиционных фондов, о создании механизмов распространения удачных моделей российского инновационного бизнеса на страны СНГ, о совместном выходе на международные патентные рынки. Нельзя недооценивать и перспективы в более традиционных секторах — транспорте, машиностроении, легкой промышленности.

Важно исключить любой нажим на партнеров России в вопросах присоединения к интеграционному процессу. В противном случае, оказавшись «внутри» не вполне добровольно, они будут работать на дезинтеграцию. Необходимо также избегать соблазна пойти по пути механического расширения интеграционного пространства путем поспешного приема стран (прежде всего среднеазиатских), не соответствующих критериям членства.

Наличие интегрированных структур будет означать, что со временем России придется передать им часть своего суверенитета. Целесообразно определить заранее приемлемый уровень подобного делегирования, а также систему институциональных гарантий, обеспечивающих соблюдение наших интересов.

Не очевиден вопрос о создании на территории интеграционного ядра СНГ обособленной рублевой зоны. Реализация этой идеи, привлекательной по политическим соображениям, может обернуться для России существенными экономическими издержками. Поэтому на нынешнем этапе не следует ставить вопрос о валютном союзе в рамках ЕАС.

В связи с этим основные приоритеты России на 2012–2018 гг. в отношении интеграционного ядра СНГ можно сформулировать следующим образом:

- создать функционирующий Евразийский общий рынок с участием России, Казахстана и Белоруссии;

- создать основы Евразийской финансовой системы;

- формировать общее гуманитарное (в первую очередь, научно-образовательное и культурное) пространство трех стран.

Интеграционное ядро СНГ (Россия, Казахстан, Белоруссия) не изолировано от других государств Содружества. Более широкое объединение — Евразийское экономическое сообщество (ЕврАзЭС) — может стать основой для реально действующей зоны свободной торговли; СНГ в полном составе способно обеспечить свободу передвижения без виз и тесное культурное, образовательное сотрудничество. В связи с этим представляется нецелесообразным сворачивать работу СНГ.

Важная задача на ближайшие годы — развитие общих финансовых институтов зоны СНГ (существующие, но недокапитализированные Евразийский банк развития и Антикризисный фонд ЕврАзЭС, планируемое Бюро технического содействия СНГ). Эти институты могли бы заместить практику скрытого дотирования большинства стран СНГ Россией, повысить эффективность и оперативность нашей экономической политики на постсоветском пространстве. При этом Россия как основной донор этих институтов должна сохранить за собой рычаги влияния и контроль над распределением средств.

Следующие несколько лет дадут России уникальную возможность позиционировать евразийский интеграционный проект как реальную альтернативу ориентации «западного фланга» СНГ на экономическую, а в перспективе — и политическую ассоциацию с Европейским союзом (учитывая фундаментальные проблемы, с которыми в настоящее время сталкивается ЕС).

В этом смысле крайне важной представляется задача изменить в ближайшие годы отношение Европейского союза к интеграционным процессам на территории бывшего СССР. Первым шагом могло бы стать предложение о создании постоянной площадки взаимодействия ЕЭП — ЕС для обсуждения перспектив двустороннего институционального сотрудничества.

При любом развитии событий постсоветское пространство будет представлять собой открытую систему, тесно связанную с другими регионами мира. Возможные попытки «закрыть» ее для внешних влияний и рассматривать государства СНГ как объекты геополитической игры между Россией и ЕС (Украина, Белоруссия, Молдова), Россией и Турцией (Азербайджан, Армения), Россией и Китаем (Центральная Азия) бесперспективны. России придется учиться взаимодействовать с государствами СНГ в условиях острой конкуренции с «внешними» игроками, которая, впрочем, не исключает и активного сотрудничества с ними. Придерживаясь принципа «многовекторности», Россия не может отказать своим соседям в этом же праве, и их стремление к диверсификации не должно восприниматься Россией как угроза.

России предстоит задействовать «мягкую силу», научиться производить — хотя бы в региональном масштабе — «международные общественные блага». Следующие шесть лет могут стать критически важными, когда станет ясно, насколько России удастся сохранить большую часть постсоветского пространства в зоне своего культурно-цивилизационного влияния. В странах СНГ в активную жизнь вступает первое постсоветское поколение. Вопросы использования русского языка, российских образовательных стандартов, ориентации на российскую культуру и образ жизни стоят для него принципиально по-другому. Если не найти эффективных механизмов использования «мягкой силы» в зоне СНГ, коммуникация с этим поколением может быть затруднена, а российские сравнительные преимущества окажутся невостребованными.

Соответственно, актуальная задача следующих шести лет — не «реинтеграция» части пространства бывшего СССР, а максимальное содействие естественным процессам развития экономического, образовательного, научно-технического, культурного и гуманитарного сотрудничества каждой страны. Новый Евразийский союз должен сформироваться, в первую очередь, как совокупность дополняющих друг друга режимов в самых разных областях. Наличие таких режимов должно создавать «страховочную сеть» на случай возможных резких политических перемен в странах СНГ.

В качестве ближайших задач, связанных с процессом экономической интеграции стран СНГ, решение которых не потребует больших инвестиций или сложных согласований, можно выделить следующие:

- увеличение числа стипендий, выделяемых студентам и ученым из стран СНГ для учебы и работы в России;

- выделение престижных грантов на проведение совместных исследований ученым из России и стран СНГ;

- расширение сети профессиональных контактов по ключевым для нас направлениям;

- создание сети ведущих политологических научных центров стран СНГ;

- разработка новой стратегии взаимодействия с диаспорами стран СНГ в России;

- развитие в самой России исследовательской, информационной и общественной инфраструктуры, направленной на взаимодействие с республиками бывшего СССР.

2. Безопасность постсоветского пространства

Основные проблемы безопасности России на постсоветском пространстве будут сосредоточены на южном направлении — в субрегионе Центральной Азии и в меньшей степени Южного Кавказа. Отдельный набор угроз связан с риском эскалации «замороженных» конфликтов на территории отдельных стран СНГ и втягивания в эти конфликты внешних сил.

В связи с этим представляется целесообразным «заземлить» функционал ОДКБ, превратив эту организацию в инструмент решения конкретных проблем безопасности Центральной Азии. ОДКБ остается аморфной организацией, стремящейся одновременно выполнять целый набор разнообразных и не всегда сочетающихся функций. До настоящего времени приоритеты ОДКБ в значительной мере ориентированы на взаимодействие с внешними структурами (ООН, ШОС, НАТО), а не на практическое обслуживание потребностей своих членов.

Необходимы меры по совершенствованию военного потенциала ОДКБ, модернизации Коллективных сил быстрого развертывания, приданию им дополнительного потенциала. Не менее важна задача выведения на новый уровень военно-технического и военно-экономического сотрудничества государств-членов ОДКБ (включая совместную подготовку кадров). Качественного улучшения требуют механизмы координации и взаимодействия вооруженных сил и спецслужб стран-участниц.

Среди мер по совершенствованию организационной структуры ОДКБ можно упомянуть создание открытых программ для вовлечения в них в качестве полноправных участников международных организаций и государств-нечленов, создание института специальных представителей ОДКБ и наблюдательных миссий ОДКБ в афганском приграничье. Целесообразно продолжать усилия по активизации диалога ОДКБ—НАТО. Перспектива вывода из Афганистана вооруженных сил США и их союзников в 2014 г. повысит необходимость таких контактов.

В плане оптимизации взаимодействия ОДКБ с другими организациями на постсоветском пространстве желательно упразднить параллелизм организаций, где лидирующую роль играет Россия (ОДКБ, СНГ, ЕврАзЭС), таким образом, чтобы все функции военно-политической координации перешли из структур СНГ в структуры ОДКБ.

В настоящее время функционал ОДКБ и ШОС должным образом не разграничен. Не исключена возможность дальнейшего расширения функций ШОС и соответствующей маргинализации ОДКБ, что вряд ли отвечает в полной мере российским интересам, поскольку способно повысить роль Китая в вопросах обеспечения безопасности Центральной Азии. Актуальна разработка правового механизма взаимодействия ОДКБ и ШОС за пределами имеющегося сейчас простого обмена информацией между секретариатами. В интересах России сохранить в деятельности ШОС акцент не только на экономических вопросах, но и на проблемах безопасности. Именно этот аспект привлек в качестве наблюдателей Иран, Пакистан и Индию.

Важным условием успеха российской внешней политики является ее способность содействовать урегулированию «замороженных» конфликтов, начиная с приднестровского. На протяжении ближайших лет только в Приднестровье есть шанс на реальный прорыв; урегулирование там способно создать позитивную динамику и по более сложным конфликтам на Южном Кавказе.

Важной задачей России на период 2012–2018 гг. станет минимизация внешнего военно-политического присутствия в зоне СНГ. Для этого нужно создать альтернативные и привлекательные для соседей механизмы обеспечения безопасности, а также достичь прогресса в решении двусторонних проблем.

Значение военного сотрудничества с Белоруссией будет снижаться, если предположить «демилитаризацию» отношений России с НАТО. Тем не менее сохранение взаимодействия с Минском в военной области представляется важным элементом российской стратегии в Европе и существенным измерением отношений с Белоруссией. Стабильные отношения с ней сохранят значение и для обеспечения транспортных коридоров между Россией и ЕС.

3. Евроатлантическое пространство безопасности: США и НАТО

Основным внешним ресурсом для воплощения в жизнь планов экономического развития России являются страны ОЭСР. Чтобы в полной мере использовать этот ресурс, требуется последовательно менять характер отношений с США. Соответствующий приоритет можно обозначить как постепенную демилитаризацию российско-американских (российско-натовских) отношений, формирование сообщества безопасности в Евроатлантике. Такое сообщество является непременным условием общего экономического пространства Евросоюза и России/ЕАС.

Главной задачей российской политики в отношении НАТО является формирование в Евроатлантике сообщества безопасности с участием Российской Федерации. Основными приоритетами на этом направлении на период 2012–2018 гг. являются:

- трансформация российско-американских (и россий-ско-западных) отношений в направлении стратегического сотрудничества, достижение договоренности с США/НАТО по ПРО в Европе, учитывающей интересы безопасности России;

- укрепление доверия посредством дальнейшего контроля над вооружениями, договоренности с США по нестратегическим системам — крылатым ракетам и тактическому ядерному оружию в Европе;

- использование отношений Россия — НАТО для модернизации системы внешней безопасности Российской Федерации.

Ограниченная геополитическая конкуренция между Россией и США сохранится в силу того, что их интересы объективно противоречат друг другу. России, однако, не обязательно делать упор именно на это. Время работает не на американскую гегемонию, хотя запас прочности американского лидерства в мире не будет исчерпан к 2018 г. Однополярная модель мирового порядка уже сменилась более сложной, для которой характерно наличие нескольких разнокалиберных центров силы. Дело самой России — повышать собственную привлекательность для иностранных инвесторов. Другим направлением могут стать последовательные усилия по расширению научно-технического, образовательного, культурного и гуманитарного взаимодействия с США. Следует обратить внимание и на слабо используемый потенциал российской диаспоры.

Россия не должна претендовать на лидерство в каких-либо антиамериканских коалициях. Участие в них допустимо только в исключительных случаях, когда речь идет о фундаментальных интересах национальной безопасности.

В интересах России содействовать максимально плавной и наименее рискованной эволюции миропорядка в направлении постамериканского мира. При этом важно, чтобы в центре внимания американской политической элиты находилась не Россия как главная проблема внешней политики США, а другие темы, например, отношения с Китаем, урегулирование на Ближнем Востоке, борьба с терроризмом, ядерным распространением и пр. Впрочем, это не означает, что Россия должна отказаться от критики деструктивных внешнеполитических действий США.

В российско-американских отношениях целесообразно снизить акцент на проблематику противоракетной обороны. Сегодня Россия вряд ли сможет изменить позицию Соединенных Штатов и их союзников. Диалог по ПРО должен учитывать степень реальной угрозы российским стратегическим ядерным силам (СЯС) и объем затрат, связанный с ответом России на развертывание ПРО.

При всех сложностях, касающихся этой проблемы, крайне нежелательно, чтобы они полностью заблокировали возможность дальнейшего взаимного понижения потолков СНВ. Любой прогресс, особенно если к сокращению СНВ удастся подключить «третьи страны», имел бы большое значение и с точки зрения экономии средств на дальнейшую модернизацию ядерных арсеналов, и с точки зрения укрепления режима нераспространения, и в плане укрепления российско-американских отношений.

Российское тактическое ядерное оружие (ТЯО) в Европе интересует США опосредованно, как и Россию — соответствующие американские активы в Европе. Это разменная монета для дискуссии с европейцами (только они действительно заинтересованы в выводе ТЯО) в рамках диалога Россия — НАТО. Через Европу можно воздействовать и на позицию США. Надо также учитывать, что ТЯО необходимо России для негласного укрепления потенциала сдерживания Китая в условиях усиления его конвенциональной военной мощи.

Российско-американская «перезагрузка» не привела к качественному прорыву в двусторонних торгово-эконо-мических, научно-технических и других связях. Более глубокая проблема заключается в том, что в обеих странах отсутствуют влиятельные силы, заинтересованные в развитии отношений. Требуются новые инструменты, которые позволили бы объединить усилия государства, частного сектора и институтов гражданского общества на американском направлении.

Нужно внимательно изучить опыт недавней российской инициативы о заключении всеобъемлющего Договора о европейской безопасности (ДЕБ). В нынешних условиях согласование подобного юридически обязывающего документа с гарантиями его выполнения всеми странами евроатлантического пространства крайне маловероятно. Архитектуру европейской безопасности целесообразнее выстраивать поэтапно, начиная с повышения эффективности уже существующих механизмов (ОБСЕ, Совет Россия — НАТО, субрегиональные институты). В частности, больше внимания стоит уделить варианту «Хельсинки плюс» (реструктуризация ОБСЕ) с учетом перспективы создания в рамках ОБСЕ коалиции государств, заинтересованных в такой реструктуризации.

В ближайшем будущем мы можем рассматривать США в большей мере как партнера, нежели оппонента в вопросах развития системы общеевропейской безопасности. Основные угрозы и вызовы американским интересам лежат в других частях мира (в первую очередь, в Восточной Азии и на Ближнем Востоке), что объективно повышает гибкость американских позиций по отношению к архитектуре безопасности в Европе.

Одной из проблем российской политики безопасности в Европе в ближайшие годы будут последствия окончательного развала режима ДОВСЕ. Перед нашими партнерами пора поставить вопрос о разработке нового соглашения по обычным вооруженным силам в Европе — пост-ДОВСЕ, учитывающего современные военно-политические реалии.

4. Россия и Европейский союз

Несмотря на сложности в отношениях с ЕС, именно эти отношения останутся для России главным экономическим и научно-техническим приоритетом.

Нынешний кризис Евросоюза может оказаться дополнительным фактором, подталкивающим его к более активному сотрудничеству с Россией. Кризис продемонстрировал не только слабость евро, но и хрупкость всего европейского проекта. В ближайшие годы ЕС продолжит испытывать растущее давление конкурентов, которые демонстрируют большую динамику экономического роста, меньшие социальные издержки, обладают более богатым демографическим потенциалом и пользуются более агрессивными методами ведения бизнеса. Российское направление может оказаться для ЕС одним из немногих преимуществ по сравнению с глобальными соперниками.

Общими приоритетами политики России в отношении Европейского союза на 2012–2018 гг. могли бы стать:

- заключение нового соглашения о партнерстве Россия—Евросоюз с дальнейшим постепенным переходом к формату отношений ТС/ЕЭП—ЕС;

- устранение существующих препятствий на пути взаимных прямых иностранных инвестиций;

- создание совместных научно-производственных комплексов, обмен активами, вхождение России в европейскую Программу научно-технического сотрудничества («Горизонт 2020»);

- дальнейшая либерализация визового режима со странами ЕС; повышение уровня образовательной и научной мобильности между Россией и Евросоюзом;

- расширение сотрудничества с Европейским союзом в противодействии наркотрафику;

- укрепление российско-европейского сотрудничества в сфере борьбы с международным терроризмом;

- повышение координации усилий двух сторон по взаимодействию в чрезвычайных ситуациях и гуманитарных кризисах;

- создание в Брюсселе профессиональной лоббистской структуры российского бизнеса в интересах предприятий инновационного сектора.

На период 2012–2018 гг. целесообразно поставить вопрос об окончательном превращении стран Центральной Европы из внешнеполитического пассива во внешнеполитический актив. Для этого предлагается следующее:

- углубление процесса российско-польского исторического примирения;

- развитие аналогичных процессов с Латвией, Литвой, Эстонией;

- урегулирование приднестровского конфликта в рамках партнерства Россия—Евросоюз;

- активизация экономического сотрудничества с регионом ЦВЕ путем реализации совместных инвестиционных проектов (энергетика, транспортная инфраструктура, финансовый сектор, туризм, образование).

«Северный фасад» России — Арктика — геополитически является продолжением Евроатлантики, причем для нас она имеет особое значение. В 2012–2018 гг. необходимо решить следующие задачи:

- закрепить исключительную роль арктических стран в решении вопросов, относящихся к Арктике;

- утвердить практику исключительно мирного урегулирования спорных вопросов в регионе, содействовать процессу демилитаризации акватории Северного Ледовитого океана;

- достичь благоприятного для России международного решения по вопросу о континентальном шельфе;

- развивать международное судоходство по Северному морскому пути, создавать необходимую инфраструктуру на российском Крайнем Севере;

- обеспечить условия, необходимые для развития сотрудничества стран региона по вопросам экологии, энергетики, сохранения и развития малых народов Севера, взаимодействия в сфере образования и науки по арктическим вопросам;

- позиционировать Россию как естественного лидера в координации международного арктического сотрудничества, развивая инфраструктуру Архангельска как площадки для этой работы.

Отдельно следует отметить необходимость активизации наших усилий по линии программы «Партнерство для модернизации». Нужно продумать вопрос об оптимальном балансе государственных программ и инициатив частного сектора в отношениях с ЕС.

5. Азия и Тихий океан: экономическая интеграция

За последние десятилетия центр мировой торговли и инвестиционной деятельности переместился в Азиатско-Тихоокеанский регион (АТР). В рассматриваемый период значение этого региона будет возрастать, особенно на фоне системных проблем и кризисов, прогнозируемых в других частях мира.

Главным приоритетом политики России в АТР является развитие ее восточных регионов. Развитие международного сотрудничества должно, с одной стороны, обслуживать потребности региональной модернизации, с другой — задавать ее вектор, форсируя проведение необходимых внутренних преобразований. В связи с этим задачами на 2012–2018 гг. являются:

- привлечение на Дальний Восток и в Сибирь инвестиций, технологий, специалистов и рабочей силы для создания современной транспортной инфраструктуры и производств;

- постепенное расширение ниши России в АТР: от энергоресурсов и транзитных возможностей к космическим, а в перспективе и к образовательным услугам;

- закрепление за Россией устойчивых позиций на продовольственных рынках региона;

- развитие туристической инфраструктуры Сибири и Дальнего Востока;

- широкое экономическое сотрудничество на уровне регионов: не только с Северо-востоком Китая, но и с Тайванем, Южной Кореей, западными штатами США — от Аляски до Калифорнии, Канадой, японскими префектурами, Австралией и Новой Зеландией;

- активизация связей с АСЕАН как наиболее динамичной региональной структурой;

- позиционирование России в качестве основного сухопутного (Транссибирская магистраль) и морского (Северный морской путь) транспортного коридора между Восточной Азией и Европой, решение вопросов инфраструктуры, логистики, таможенных и пограничных формальностей;

- осуществление «двойной интеграции»: Восточной России в общее экономическое пространство страны, с одной стороны, Российской Федерации в АТР — с другой.

Для решения этих приоритетных задач можно предложить следующие меры:

- поддержание стабильно дружественных отношений с Китаем, учитывая, однако, возможность замедления там экономического роста и осознавая пределы нынешней модели экономических связей между Россией и КНР;

- формирование модернизационного альянса с Южной Кореей, особенно с учетом различных вариантов развития КНДР в 2012–2018 гг.;

- вовлечение Японии в тесное экономическое сотрудничество с Россией независимо от решения территориальной проблемы;

- создание модернизационного альянса с Сингапуром; расширение сотрудничества со странами Юго-Восточной Азии и, в первую очередь, с динамично развивающимся Вьетнамом;

- поэтапный переход к принципу свободной торговли — от наименее «болезненных» для нас государств (Новая Зеландия, Вьетнам) к более сложным;

- активное участие в многосторонних дипломатических форматах — АТЭС, Восточноазиатском саммите, Региональном форуме АСЕАН, Шестисторонних переговорах по ядерной проблеме Корейского полуострова и т.д.;

- превращение Владивостока в один из центров сотрудничества с АТР (например, при обсуждении вопросов образования, науки и инноваций).

Способом подключения России к экономическому сотрудничеству в регионе могли бы стать планируемые Транскорейская магистраль и Транскорейский газопровод.

Поскольку влияние России в регионе невелико, акцент целесообразно сделать на максимально широкую диверсификацию политических и экономических связей России в АТР, чтобы не допустить формирования асимметричной зависимости от одной страны или группы стран.

6. Безопасность и геополитика в АТР

В регионе продолжается интенсивная гонка вооружений. Не снижается острота ядерной проблемы Северной Кореи. Сохраняются территориальные споры. Есть признаки формирования военно-политического противостояния между США и КНР. Эти тенденции сохранятся и в рассматриваемый период.

Не меньшее значение для стран региона будут иметь многочисленные нетрадиционные проблемы безопасности: киберпреступность и политический экстремизм, природные катастрофы, эпидемии и продовольственная безопасность, борьба за природные ресурсы и контроль над транспортными путями и пр. Россия могла бы сыграть активную роль в поиске многосторонних механизмов, призванных повысить эффективность сотрудничества в этих вопросах.

С начала текущего столетия формирующийся китайский национализм приобретает вид долгосрочной внешнеполитической программы. Помимо очевидных задач (всеобщее признание территориальной целостности Китая, включая Тайвань, Тибет и Синьцзян, урегулирование территориальных споров с соседними государствами на китайских условиях), эта стратегия предусматривает достижение следующих целей:

- международное признание «особых прав» КНР в акватории Южно-Китайского моря;

- распространение преобладающего китайского влияния на Юго-Восточную Азию;

- обеспечение поддержки соседними государствами позиций КНР в спорах с США и другими странами Запада;

- закрепление «особых прав» китайских меньшинств за рубежом;

- распространение китайского языка в Азии, обеспечение двуязычия в зарубежных районах компактного проживания этнических китайцев.

Текущие тенденции, которые сохранятся до конца десятилетия, свидетельствуют о нарастании соперничества в отношениях США и КНР. Однако полномасштабная конфронтация остается маловероятной.

В этих условиях России необходимо осуществлять гибкое геополитическое маневрирование в отношениях с Китаем. На практике это означает следующее.

1. Всемерно укреплять добрососедские, дружественные отношения. Слишком тесное стратегическое партнерство не выгодно для России из-за увеличивающейся (в пользу Китая) разницы потенциалов. Азиатско-тихоокеанская политика России должна быть сбалансированной, ориентированной на расширение российских связей в регионе, не допускающей ситуации, при которой Пекин станет основным актором на российском Дальнем Востоке.

2. Поддерживать и развивать тесные отношения с ведущими державами мира — США и КНР, избегая чрезмерной вовлеченности в их споры.

3. Активно проводить линию на улучшение отношений с Японией. Дружественная Япония нужна России, с одной стороны, как модернизационный ресурс, с другой — как элемент геополитического баланса в Северо-Восточной Азии.

4. Подчеркивать заинтересованность России в превращении Южной Кореи (а в случае объединения страны — единой Кореи) в надежного регионального партнера.

5. В отношении ядерной программы Северной Кореи добиваться укрепления режима нераспространения ядерного оружия и недопущения возникновения вооруженного конфликта вблизи российских границ.

6. Поддерживать традиционные отношения с Вьетнамом как наиболее близкой страной АСЕАН, имеющей большой ресурс развития, а также укреплять связи с Индонезией — потенциальным лидером Юго-Восточной Азии.

7. Развивать сотрудничество с Индией как с великой азиатской державой, однозначно дружественной России, избегая при этом вмешательства в возможное соперничество Индии и Китая в Азии.

В Северо-Восточной Азии переплетаются интересы наиболее влиятельных стран региона, и Россия могла бы играть там наиболее активную роль. Здесь нет действенного механизма обеспечения стабильности и безопасности, отсутствует многосторонний механизм, содействующий развитию. Основой дискуссионной структуры может стать механизм Шестисторонних переговоров по ядерной проблеме Корейского полуострова. Россия как страна, курирующая проблемы безопасности в рамках Шестисторонних переговоров, должна взять на себя инициативу по организации диалога с участием экспертного сообщества заинтересованных стран. Постоянной площадкой для него мог бы стать Владивосток.

7. Центральная и Южная Азия

В регионе Центральной и Южной Азии перед Россией стоят три взаимосвязанные задачи: 1) сохранение и по возможности наращивание российского влияния в государствах Центральной Азии, которые на первоначальном этапе не войдут в интеграционное ядро СНГ; 2) активизация сотрудничества с Индией — как в экономике, так и в вопросах безопасности; 3) минимизация дестабилизирующих последствий ухода сил США и НАТО из Афганистана.

В отличие от Казахстана, остальные государства Центральной Азии не войдут в 2012–2018 гг. в Таможенный союз и Единое экономическое пространство. Но они являются экономическими партнерами России в рамках ЕврАзЭС и союзниками по линии ОДКБ. «Интеграционную перспективу» необходимо оставлять открытой для всех среднеазиатских стран.

Приоритетом должно быть сохранение политической и социально-экономической стабильности в этих странах, недопущение превращения их в объекты геополитической конкуренции.

Выстраивая экономические отношения со странами «интеграционного резерва», целесообразно идти по пути совершенствования двусторонних соглашений о свободе торговли и их поэтапного расширения на другие области (обмен услугами, либерализация инвестиций, транспортное сотрудничество). Одновременно надо стремиться избегать конкуренции с этими странами (в первую очередь, с Туркменистаном) на мировых рынках энергоресурсов и другого сырья.

Главная насущная задача на центральноазиатском направлении — кардинально сократить поток наркотиков, идущий в Россию из Афганистана.

За пределами бывшего СССР основным стратегическим партнером России выступает Индия. Это недооцененный актив российской политики и внешнеэкономических связей (в сравнении с Китаем). Главная задача — довести традиционно дружественные отношения до статуса реального стратегического партнерства. Это возможно за счет кардинального расширения экономического сотрудничества, повышения взаимной привлекательности для бизнеса. Индия — один из немногих рынков для российской промышленной продукции. Россия заинтересована в более глубоком подключении Индии к ШОС.

В сотрудничестве с соседними странами Россия должна стремиться к нейтрализации негативного эффекта афганских событий. Интересы всех основных игроков, как региональных, так и глобальных, здесь в целом совпадают, что позволяет рассчитывать на формирование широкой международной коалиции, где Россия могла бы играть заметную роль. При этом следует исходить из того, что внутреннее устройство Афганистана — это дело самих афганцев.

Возможная победа Талибана над центральным правительством после вывода международных сил из Афганистана окажет дестабилизирующее влияние на Пакистан и Центральную Азию. Все это требует активных мер ОДКБ по противодействию новым угрозам, а также совершенствования механизма деятельности данной организации.

8. Ближний и Средний Восток, Северная Африка

Регион Ближнего и Среднего Востока, Северной Африки скорее станет источником проблем, чем возможностей для российской внешней политики.

В числе основных вызовов, с которыми в будущем может столкнуться Россия, можно назвать следующие:

1. Очередное обострение американо-иранских отношений с возможностью нанесения военного удара по Ирану со стороны США или Израиля. Должны быть заранее отработаны возможные шаги, позволяющие минимизировать воздействие данного сценария на региональную и глобальную стабильность.

2. Сохранение и углубление разногласий между Россией и ее ведущими западными партнерами по ситуации в регионе.

3. Усиление исламского экстремизма в регионе. Особую опасность для России представляет «перехлест» политической и социальной нестабильности через южную границу бывшего СССР в регион Центральной Азии, проникновение международного терроризма в северокавказский регион.

4. Дальнейшее осложнение процесса ближневосточного урегулирования. Принимая во внимание участие России в ближневосточном «квартете», проживание в Израиле большого количества российских граждан и традиционно дружеские отношения России с палестинским руководством, можно утверждать, что срыв арабо-израильского диалога затронет и российские интересы.

Вызовом для России могут также стать системные политические изменения в Иране. Они поставят под вопрос некоторые направления российско-иранского сотрудничества, особенно военно-технического.

Нельзя исключить, что в 2012–2018 гг. начнется эрозия политической стабильности в странах Персидского залива.

Существуют и некоторые возможности. Ряд стран региона (в первую очередь,Турция и Иран) являются важными торговыми и политическими партнерами России.Некоторые государства располагают материальными ресурсами для инвестиций в российскую экономику. В регионе расположены крупные покупатели российской военной техники. Наконец, Израиль является уникальным партнером в области модернизации.

9. Африка

Россия в ближайшей перспективе не будет располагать ресурсами, позволяющими активно включиться в «борьбу за Африку». Поэтому идеи восстановления в Африке позиций, которыми СССР располагал в 1960–1970-х годах, неактуальны. Тем не менее российская политика не должна игнорировать континент, где преобладает в целом позитивное отношение к России и еще сохраняются старые связи. Продуманная политика позволит создать задел на будущее, когда у нашей страны появится больше ресурсов и интересов на данном географическом направлении.

Среди стран континента следует выделить несколько опорных партнеров. Они должны располагать потенциалом регионального лидерства, представлять существенный интерес для России как источники дефицитного сырья или рынки сбыта, быть готовы как к долгосрочному политическому сотрудничеству, так и к обоюдной либерализации торговли. Такими опорными партнерами могли бы стать Египет, Нигерия и ЮАР. В отношении каждой из этих стран нужна индивидуальная стратегия, основанная на учете комплекса интересов России, а также на имеющемся опыте сотрудничества и наличии там влиятельных сторонников взаимодействия.

Соображения этики, репутации и престижа требуют, чтобы Россия не уклонялась от участия в международных программах помощи африканским странам, равно как и в многосторонних миротворческих операциях на Африканском континенте. В интересах России договориться со своими партнерами по «восьмерке» и «двадцатке» о принципиальном разделении географических зон ответственности основных международных доноров.

Африка может оказаться одним из экономических конкурентов нашей страны. Главные импортеры (страны Европейского союза и Восточной Азии) будут стремиться противопоставлять Россию африканским экспортерам, добиваясь от обеих сторон максимально благоприятных условий поставок.

10. Латинская Америка

Удельный вес континента в мировой экономике будет повышаться, а отношения с США — осложняться.

Данные тенденции создают в целом благоприятные возможности для расширения политического и экономического сотрудничества России со странами региона. Можно рассчитывать на совпадение или близость позиций по многим ключевым вопросам мирового развития, включая нераспространение ядерного оружия, противодействие терроризму, сохранение центральной роли ООН в обеспечении международной безопасности. Перспективно взаимодействие с латиноамериканскими партнерами в рамках региональных организаций (АТЭС) и межконтинентальных образований (БРИКС). Интересно сотрудничество по вопросам глобального управления. Латинская Америка остается одним из немногих многообещающих рынков для российской промышленной продукции.

В обозримом будущем Россия не сможет выступить конкурентом США в регионе, равно как не составит здесь конкуренцию и Китаю. Ограниченность ресурсов обусловливает необходимость концентрации усилий на ключевых для нас странах. Наиболее дальновидным представляется формирование стратегического партнерства с Бразилией.

III. Функциональные (глобальные) направления внешней политики

1. Политическое мироустройство и мировой порядок

Главная задача России — способствовать формированию сбалансированного миропорядка, который обеспечивал бы ее самостоятельность, создавал благоприятные условия для развития и гарантировал национальную безопасность.

Россия может вступать в тактические союзы с различными государствами и группами государств, но не должна считать для себя выгодным или целесообразным создавать блоки против кого-либо или присоединяться к существующим блокам (за исключением консолидации вокруг себя основной части постсоветского пространства).

России следует в целом сохранить нынешний подход к Организации Объединенных Наций, выступая за повышение ее роли в глобальных делах, но рассматривая как инструмент мировой политики, а не как субъект. При любом сценарии реформирования ООН Россия обязана сохранить в рамках этой организации статус державы первого порядка. Любые попытки де-факто узурпировать часть полномочий СБ ООН со стороны Секретариата следует пресекать.

При этом Россия не должна позволить свести дискуссии о реформировании ООН к вопросу о составе и процедурах Совета Безопасности. Существует много других проблем, решение которых обеспечило бы эффективность взаимодействия специализированных органов ООН друг с другом, подключение к практической работе ООН неправительственных организаций, возможную активизацию деятельности Военно-штабного комитета, повышение авторитета Международного суда в Гааге и т.п. Следовало бы взять на себя инициативу по разработке соответствующих предложений. Желательно и возможно возобновление масштабного участия России в миротворческих операциях ООН.

Следует добиваться повышения роли ООН в борьбе с распространением ядерного оружия путем расширения полномочий Совета Безопасности по действиям в отношении нарушителей режима нераспространения.

Коррекции требует и нынешнее российское отношение к вопросам изменений в международном публичном праве. Например, размытость международно-правовой основы гуманитарных интервенций позволяет их инициаторам расширительно интерпретировать резолюции СБ ООН. Россия может выступить с опережающей инициативой создания международной договорно-правовой основы тех или иных акций, имеющих гуманитарное предназначение.

2. Многосторонние институты

Четкое понимание специфических интересов России должно определять нашу позицию в «восьмерке», «двадцатке», БРИКС (Россия — единственная странав мире, участвующая во всех трех организациях). В основе позиции России — активный поиск оптимальных решений глобальных экономических, финансовых и торговых проблем, а не стремление к изменению глобального баланса между, условно говоря, Западом и крупными развивающимися странами. Позиция России по конкретным вопросам не должна меняться в зависимости от того, в каком форуме мы участвуем.

Развертывание диалога «Группы восьми» и БРИКС стоит использовать для влияния на решения в рамках «восьмерки». БРИКС, в свою очередь, можно использовать и в качестве второго ядра «двадцатки». Целесообразно организовать взаимодействие по линии «гражданской восьмерки». Этот опыт полезно применить и при подготовке председательства в «двадцатке».

Взаимодействие со странами БРИКС имеет для России смысл, прежде всего, с информационной и консультационной точки зрения. У Москвы есть надежные каналы двусторонних отношений со всеми этими странами, особенно с Индией и Китаем. Успех России в рамках БРИКС зависит от способности изменить свою специализацию в рамках этой конфигурации — перейти от ресурсного снабжения Китая и Индии к инновационно-научному обеспечению потребностей партнеров.

3. Экономика и финансы

Нужно изучить имеющийся специфический зарубежный опыт государственного содействия мирохозяйственной экспансии национального бизнеса и выявить модели и практики, наиболее подходящие России.

Следует качественно повысить уровень включенности России в международное научно-техническое сотрудничество. Актуальны задачи эффективного международного маркетинга российских разработок, вывода отечественных инноваций на международные патентные рынки, привлечения иностранного венчурного капитала и приобретения опыта венчурной деятельности.

Участие России в реформировании глобальной финансо-во-экономической архитектуры будет достаточно ограниченным. Превращение Москвы в глобальный финансовый центр, способный конкурировать с 10–12 лидерами в этой сфере, нереально до конца рассматриваемого периода. В лучшем случае можно говорить о позиционировании Москвы как регионального финансового центра, обслуживающего зону СНГ.

Преждевременно ставить вопрос о превращении рубля в одну из мировых резервных валют; эту задачу стоить отложить на более отдаленное будущее. Для ее решения потребуется совершенно иное качество российской экономики и финансов.

Наиболее сложным и болезненным для нас окажется процесс интеграции российской экономики в ВТО. На момент фактического вхождения нужно иметь программу действий по пересмотру ранее введенных необоснованных ограничений в отношении российских товаров и услуг. В 2012–2018 гг. России предстоит разработать свою национальную стратегию поведения внутри ВТО, увязать с ней стратегии в отношении ОПЕК, Форума стран-экспортеров газа и Международного энергетического агентства.

На членство в ВТО не стоит возлагать чрезмерные надежды. Большинство стран (включая США и Китай) все чаще предпочитают продвигать свои внешнеторговые интересы через систему двусторонних и региональных соглашений о либерализации торговли и инвестиций. Россия в этом плане относится к числу отстающих — вне зоны СНГ у нас очень мало таких соглашений, и работа ведется лишь по нескольким направлениям.

С задачей выстраивания новой системы двусторонних и многосторонних торговых соглашений тесно связана задача оптимизации механизмов управления импортом. Необходимо срочно осваивать технологию избирательного протекционизма и гибкого применения антидемпинговых процедур.

Большие резервы включения в мировую экономику существуют в рамках использования транзитных возможностей России. Центральным элементом транспортной стратегии должны стать резкое повышение пропускной способности Транссибирской магистрали и решение сопутствующих проблем региональной инфраструктуры.

Россия оказывает помощь менее развитым странам. Стратегия в этой сфере должна, прежде всего, делать упор на страны, исторически связанные с Россией, — государства Средней Азии, Южного Кавказа, Молдавию. Цель помощи — стимулировать экономическое и социальное развитие соседей, улучшая тем самым внешние условия существования самой России.

4. Стратегическая стабильность и ядерное нераспространение

Роль России состоит в том, чтобы вместе с США сохранять лидерство в усилиях по уменьшению ядерной угрозы. Для этого необходимы следующие меры:

- сокращение ядерных вооружений с подключением к процессу других ядерных держав;

- трансформация ядерного сдерживания в направлении кооперативных стратегических отношений между ведущими государствами;

- противодействие дальнейшему распространению ядерного оружия и предотвращение его применения;

- повышение уровня безопасности ядерного оружия и материалов, укрепление мер доверия между ядерными государствами, обеспечение гарантий безопасности «пороговых» государств, при условии отказа от производства ядерного оружия и обладания им.

В этой области мы можем рассчитывать на широкую международную поддержку и улучшение имиджа России в мире.

Целесообразно вернуться к вопросу о «негативных гарантиях» безопасности для неядерных стран–участниц ДНЯО со стороны государств, являющихся официальными членами «ядерного клуба». С учетом новой ситуации в сфере распространения можно вернуться к идее конвенции, юридически закрепляющей полномасштабные гарантии безопасности неядерным государствам-участникам ДНЯО.

5. Энергетическая безопасность

На протяжении 2012–2018 гг. структура мирового потребления энергии принципиально не изменится. Ее основу, как и сегодня, будут составлять пять первичных источников: нефть, природный газ, уголь, атомная энергия и гидроэнергия.

Значительно быстрее меняется географическое распределение потребления энергии. Несмотря на инерционность мировой энергетики, текущее десятилетие будет отмечено высоким уровнем нестабильности энергетических рынков.

В интересах России — достижение устойчивого рыночного и политического равновесия между интересами основных участников энергорынков — производителей, потребителей и транзитеров энергетических ресурсов. Практическим выражением этих усилий может стать система энергетических партнерств между Россией и рядом ведущих игроков, в первую очередь, Евросоюзом и странами Северо-Восточной Азии.

Сохранится высокий уровень политизации энергетических рынков. При выборе предпочтительных поставщиков энергоресурсов покупатели (особенно в Европе) будут не в последнюю очередь опираться на внеэкономические соображения. Эти факторы существенны для ребрендинга российского энергетического бизнеса в Европе. На азиатских рынках надо учитывать особенности местной системы ценообразования, которая не позволяет рассчитывать на доходы, сопоставимые с доходами, получаемыми на европейских рынках.

Адаптация России к вероятной динамике на глобальных энергетических рынках должна начаться уже сейчас; в противном случае мы можем не успеть реализовать необходимые инвестиционные проекты, включая создание дорогой транспортной инфраструктуры. Следует еще раз внимательно изучить коммерческую целесообразность крупных транспортных проектов в области газоснабжения, решения о которых принимались, прежде всего, для того, чтобы избежать политических рисков отношений с транзитерами.

России следует повысить приоритетность международного сотрудничества в сфере энергоэффективности. Энергоемкость российской экономики в 3–4 раза превосходит аналогичные показатели развитых стран. Такое положение невозможно изменить без масштабного привлечения зарубежных технологий и опыта. Задачи повышения энергоэффективности должны решаться комплексно, включая использование налогово-финансовых, административных, просветительских и иных механизмов.

6. Урегулирование конфликтов

Невовлеченность (за редкими исключениями) в международные конфликты позволяет России выступать в роли «честного посредника» между конфликтующими сторонами. Речь, в первую очередь, идет о конфликтах на территории бывшего СССР, а также о ситуациях, сложившихся вокруг ядерных программ Ирана и КНДР. Российское участие востребовано на Ближнем Востоке, в Афганистане и ряде других мест. Успешное посредничество требует серьезных дипломатических усилий, но способствует повышению международного престижа и влияния страны.

Долгосрочное урегулирование конфликтов невозможно без запуска социальноэкономического развития конфликтогенных территорий. Однако опыт, в том числе российского Северного Кавказа, свидетельствует, что одними только массированными программами помощи проблему не решить. Необходим комплексный подход к долгосрочному урегулированию, который увязал бы экономические, социальные и политические вопросы с проблематикой безопасности. Целесообразно придать Евразийскому банку развития полномочия для эффективного оказания международной помощи в целях конфликтного урегулирования на постсоветском пространстве.

7. Экология

Природно-климатические изменения сопряжены с существенными рисками, но они открывают и новые возможности для России. Россия как страна с огромной площадью, занятой лесами, обладающая самыми большими запасами пресной воды в мире, находится в выгодном положении по отношению к большинству государств. Нужно научиться использовать эти преимущества во внешней политике. В то же время Россия несет ответственность за ликвидацию последствий загрязнения окружающей среды на своей территории.

В большинстве стран постсоветского пространства на период 2012–2018 гг. можно прогнозировать обострение экологических проблем. В работе ЕврАзЭС и других многосторонних региональных организаций следует уделять больше внимания экологической проблематике. Россия могла бы выступить инициатором разработки стратегии создания регионального рынка водных ресурсов, в будущем — один из аргументов в пользу сохранения российской ориентации стран Центральной Азии.

Вторым по значимости региональным направлением экологической стратегии является взаимодействие с Китаем. Оно должно выходить за рамки регулирования приграничных и трансграничных водных артерий и включать более широкий круг вопросов (координацию позиций в международных организациях, совместные разработки в сфере экологических и энергосберегающих технологий, договоренности о сотрудничестве в борьбе с природными и техногенными катастрофами).

Экологическая проблематика должна быть одной из российских тем в повестке дня АТЭС и многосторонних и двусторонних обсуждений проблем Арктики. России важно поднимать вопросы сохранения биоразнообразия северной части Тихого океана, добиваться от партнеров содействия в противодействии браконьерству и незаконному вылову рыбы.

России следует более активно и последовательно поднимать экологические вопросы и на глобальном уровне. При этом надо учитывать, что практически все участники международных отношений используют эти вопросы в своих политических целях.

8. Миграция и сосуществование культур

В течение 2012–2018 гг. потребности российской экономики и особенности текущего демографического состояния страны будут диктовать необходимость привлечения значительного числа трудовых мигрантов. В связи с этим нужна целенаправленная политика адаптации, интеграции и натурализации иммигрантов. В этой области по-прежнему сохраняется целый ряд административно-правовых, политико-пси-хологических, социально-экономических и иных проблем, требующих срочного решения.

В глобальном мире Россия ведет острую конкурентную борьбу за качественные трудовые ресурсы со странами Евросоюза, Северной Америки и даже с некоторыми из своих соседей по СНГ. Поэтому она должна научиться привлекать и удерживать ресурсы различными способами. Одновременно российскую политику нужно направить на то, чтобы приток иностранцев обогащал страну, а не подрывал ее единство. Необходимо повышение уровня межведомственной координации в сфере регулирования миграционных процессов с участием МИД, ФМС, Минобрнауки, Минрегиона и Минкультуры.

Миграционная стратегия должна отражать изменение структуры российской экономики, запрос на развитие инновационных отраслей. Реализация миграционной стратегии придется на период, когда будет расти внутренняя структурная безработица; соответственно, легко предвидеть возможное усиление негативных отношений в обществе к мигрантам.

9. «Мягкая сила» России

Россия обладает существенным потенциалом «мягкой силы», который пока используется недостаточно. Это один из важнейших резервов российской внешней политики. Нужна продуманная стратегия наращивания российской «мягкой силы». Она могла бы включать в себя, в частности, более активное продвижение в сфере современных средств коммуникации.

Другим ресурсом внешней политики является расширение экспорта образовательных услуг. Стратегия образовательного экспорта должна включать создание значительно более качественного продукта (предложения) и активное стимулирование притока студентов (спроса). В рамках такой стратегии, выработанной при участии МИД и Минобрнауки, должны быть определены ниши, которые российский образовательный экспорт мог бы заполнить в первую очередь, и намечены пути их расширения. Важно, чтобы российские университеты сохраняли привлекательность для соседних стран, государств, с которыми Россия развивает экономическую интеграцию и формирует региональные системы безопасности.

Наряду с образованием важным потенциальным элементом российской «мягкой силы» являются наука и техника. Последние годы отмечены целым рядом масштабных федеральных инициатив, направленных на стимулирование инновационных, научно-образовательных и инфраструктурных проектов. В то же время возросший приток финансовых средств пока не привел к качественным изменениям в модернизации российской науки, а также слабо содействовал системной интеграции отечественной науки в глобальные механизмы научного сотрудничества.

Серьезным элементом «мягкой силы» России остается русская культура. Ее продвижение предполагает современный коммерческий подход. В то же время необходима совместная стратегия МИД и Министерства культуры по распространению русской/российской культуры в мире. Политическим приоритетом являются не только страны СНГ, но и ключевые партнеры России в мире — страны Европы, Северной Америки, Китай, Индия, Япония, Турция. Значение русской культуры будет возрастать и в контексте взаимодействия с российскими диаспорами за рубежом.

Культура тесно связана с языком. Необходимо дальнейшее развитие образования на русском языке в странах СНГ, активизация деятельности славянских университетов в странах Центральной Азии, развитие международного радио-, теле- и Интернетвещания на русском языке. Это — сфера финансовой ответственности нашей страны.

Большим резервом «мягкой силы» Российской Федерации является туризм, для развития которого Россия располагает огромными ресурсами. Включение этого резерва потребует общенациональной программы развития инфраструктуры туризма — от аэропортов и отелей до повышения до мирового уровня профессионализма тех, кто непосредственно занят в этой сфере. Важным элементом должно стать кардинальное улучшение знания иностранных языков персоналом индустрии туризма и представителями власти, начиная с полицейских.

Специфическую составляющую «мягкой силы» России являет собой Русская православная церковь (РПЦ). Целесообразно позиционирование РПЦ как транснационального института.

Хронической проблемой стала неспособность использовать потенциал нашей диаспоры, особенно в ведущих странах Запада. Объективные препятствия, которые мешали этому раньше (идеологический характер значительной части эмиграции из России, ограниченность ресурсов, которые государство могло выделить на работу с диаспорами, отсутствие эффективных каналов коммуникации), в настоящее время исчезают.

Народная дипломатия позволяет внешней политике выйти за пределы правительственной бюрократии и реализовать потенциал людей, получивших широкую известность, но не занимающих официальных постов. Они могут не только принимать активное участие в обсуждении международных проблем, влияя на формирование международного общественного мнения, но и создавать движения и организации для практического решения многих вопросов.

* * *

Краткий обзор внешнеполитических задач на ближайшие годы может создать представление об исключительных трудностях, с которыми сопряжены попытки их решения.

На самом деле в современном мире нет страны или географического региона, перед которыми не стояли бы угрозы и проблемы исторического масштаба. Окончательных ответов на вызовы времени нет ни у кого. В мире XXI века никому не гарантировано положение международного лидера. Ясно одно: значение таких нематериальных факторов, как креативное внешнеполитическое мышление, инновационные подходы к мировым проблемам, способность к оперативному реагированию на меняющиеся внешние условия, будет повышаться.

История России дает примеры не только многочисленных упущенных возможностей, нереализованных шансов, досадных ошибок и просчетов во внешней политике, но и выдающихся внешнеполитических побед, поразительных достижений, опиравшихся на заведомо недостаточную ресурсную базу. Нет оснований полагать, что эти возможности безвозвратно утрачены.

При всех многочисленных внешнеполитических проблемах положение нашей страны в мире сегодня благоприятнее, чем оно было 10–15 лет назад. Россия прошла точку своей «максимальной слабости» и находится в состоянии подъема. Внешний мир нужен России, но и Россия нужна внешнему миру.

А. Г. Арбатов

Международная безопасность, положение и роль Российской Федерации
(прогноз на период до 2020 года)

После окончания холодной войны главная угроза выживанию человечества — вероятность глобальной ядерной войны между США и Россией — практически сошла на нет. С той угрозой мировое сообщество справилось — благодаря то ли здравому смыслу, то ли случайному везению.

Так или иначе, теперь на международную авансцену вышли новые опасности и вызовы: распространение оружия массового уничтожения (ОМУ) и его носителей, международный терроризм, этнические и религиозные конфликты, трансграничная преступность, проблемы климата, экологии, дефицита ресурсов и демографии.

В целом, человечество оказалось не готово к решению этих проблем. Хуже того, за прошедшие после окончания холодной войны двадцать лет эффективность мирового сообщества в налаживании необходимого взаимодействия не повышается, а уменьшается.

1. Структура международных отношений

На смену биполярному миру, после безуспешной попытки США организовать монополярный мир, пришла полицентрическая система международных отношений в составе нескольких глобальных центров силы (США, КНР, Евросоюз, Россия) и растущих региональных лидеров с перспективой превращения некоторых из них в глобальные (Индия, Япония, Бразилия, ЮАР, страны АСЕАН). При этом экономическая, научно-техническая, военная и политическая мощь распределены между ними неравномерно. Но их военная и политическая роль будут постепенно приходить в соответствие с их экономическим и научно-техническим (инновационным) потенциалом.

Все большую роль играют транснациональные политические и экономические субъекты и институты, как формальные (ООН, МАГАТЭ, Всемирный банк, МВФ), так и неформальные («Группа восьми», «Группа двадцати», Группа ядерных поставщиков (ГЯП), региональные организации). Также на авансцену мировой политики выходят негосударственные акторы, имеющие растущий потенциал финансов и насилия (террористические организации, трансграничная преступность, наркобизнес, пиратство). Все эти тенденции будут развиваться до 2020 г. и далее.

Полицентрический мир XXI в. разительно отличается от «Концерта наций» XIX в. Главные центры силы не равноудалены друг от друга: США и НАТО, Евросоюз, Япония объединены военно-политическими союзами, к ним тяготеет Индия, а Россия и Китай вступают с ними в растущие противоречия и сближаются между собой. Несоизмеримо большую роль в отношениях государств и союзов играют внутриполитические факторы, экономическая взаимозависимость, общая уязвимость для новых угроз безопасности.

В полицентрическом мире главный международно-политический водораздел до 2020 г. и в дальнейшем явно намечается между США и Китаем, несмотря на их обширное экономическое взаимодействие. Конкретный локальный конфликт может возникнуть между КНР и США вокруг Тайваня, и обе стороны негласно готовят свои вооруженные силы к такой вероятности, а в перспективе — к соперничеству в глобальном масштабе. В силу внутренних и внешнеполитических причин Россия сейчас склоняется к стратегическому партнерству с Китаем в двустороннем формате и через ШОС (а также с Ираном, Сирией, Венесуэлой, Мьянмой). В целях консолидации собственной международной коалиции Москва делает упор на союз с Белоруссией и Казахстаном и шире — на ОДКБ.

Однако, несмотря на текущие тенденции, объективно в интересах России всемерно препятствовать формированию новой биполярности и поддерживать полицентрический мир. В долгосрочном плане императивы ее экономической и политической модернизации, а также национальной безопасности диктуют приоритетность взаимодействия с США, Евросоюзом и Японией. Это ничуть не противоречит российским интересам сотрудничества с КНР и другими странами Азии, о чем свидетельствует на порядок больший, чем с Россией, объем экономических отношений Китая с США, Японией и ЕС.

2. Вооруженные конфликты

Вероятность вооруженных конфликтов и войн между великими державами в обозримый период будет оставаться незначительной. Усиливающаяся в процессе глобализации взаимозависимость ведущих субъектов мировой политики и их растущая уязвимость даже для ограниченного применения обычных (и тем более ядерных) вооружений — сделает ущерб в такой войне несоизмеримым с любыми экономическими, политическими и иными выигрышами, на которые они могли бы рассчитывать, применяя друг против друга военную силу. Общие угрозы и интересы обусловливают императив сотрудничества великих держав в сфере международной безопасности.

Однако их способность эффективно взаимодействовать далеко не гарантирована. Новая холодная война в условиях полицентричного и взаимозависимого мира едва ли возможна, но срыв сотрудничества США с Россией и КНР вполне вообразим и, как результат, неспособность сообща противостоять новым вызовам и угрозам XXI в.

Относительно более вероятны конфликты между крупными региональными державами. В перспективе 10 лет серьезная угроза такого рода сохраняется в отношениях Индии и Пакистана. В ближайшие годы высока опасность вооруженного конфликта между Израилем (вместе или без США) и Ираном из-за продолжения ядерной программы последнего. Достаточно вероятен конфликт на Корейском полуострове в случае коллапса режима КНДР, который весьма вероятен в последующие 10–15 лет. Опасность всех трех конфликтов усугубляется вероятностью их эскалации к применению ядерного оружия.

Помимо этого, возможны локальные или региональные вооруженные столкновения межгосударственного порядка из-за доступа к источникам сырья и пресной воде, а также по поводу транзита наркотиков, экстремистских и криминальных группировок, нанесения ущерба экологии, культурным ценностям. Сюда относятся некоторые страны Латинской Америки, многие государства Африки, отдельные государства Центральной Азии, Аравийского полуострова и Юго-Восточной Азии.

Ввиду ограниченных военных потенциалов и ставок в таких конфликтах столкновения будут иметь небольшой масштаб и продолжительность. Исключением являются возможные конфликты в зоне Персидского залива и в Южно-Китайском море, которые могут вовлечь ведущие региональные и даже великие державы. Между КНР и Индией будет обостряться соперничество и возникнут конфликты за пути транспортировки энергетического сырья (прежде всего, в Индийском океане).

Однако главная и повсеместная угроза международной стабильности будет проистекать из всплесков насилия трансграничного или смешанного характера. Речь идет о внутренних конфликтах этнической, религиозной или политической природы в нестабильных странах, в которые будут вмешиваться соседние или отдаленные государства и их союзы. При этом целью вмешательства будет как поддержка повстанцев против центрального правительства, так и помощь центральному правительству в подавлении вооруженной оппозиции, в том числе в целях предотвращения гуманитарной катастрофы, геноцида, этнических чисток.

Одновременно расширится тенденция прямого вооруженного противодействия государств (а также их союзов и коалиций) негосударственным субъектам — транснациональным сетям террористического характера и группировкам, занятым наркобизнесом, пиратством, браконьерством, работорговлей, контрабандой опасных материалов и технологий как на региональном, так и на глобальном уровнях.

В ходе дальнейшей эволюции исламских государств после революций 2011–2012 гг. усилится вероятность конфликтов между шиитами и суннитами как внутри отдельных стран, так и на межгосударственном уровне. В зависимости от хода этой борьбы возможно объединение исламских народов в трансгосударственные идеологические образования по типу конфедераций или федераций («халифатов» нового типа), которые станут новым аморфным центром силы регионального или глобального масштаба. Идеологическая и военная экспансия этого нового центра силы может породить очередную фазу острых конфликтов, терроризма и распространения ОМУ в мире.

Международный терроризм представляет собой крупнейший транснациональный бизнес и международное политико-идеологическое движение, направленное, в первую очередь, против европейской цивилизации (включая США и Россию). По некоторым оценкам, размеры «новой экономики террора» составляли в 2005 г. 1,5 трлн долл., (5% мирового валового продукта) а к 2050 г. могут многократно превзойти ВВП многих держав, входящих в «Группу восьми» и тем более «Группу двадцати».

Наибольшую опасность представляет собой появление так называемого «супертерроризма» или «катастрофического терроризма» — это совершение террористических актов с применением или угрозой применения оружия массового уничтожения (ОМУ): ядерного, химического, биологического или радиологического.

Будет расти активность кибертерроризма: воздействия террористов на компьютерные сети с целью дезорганизовать функционирование важнейших жизнеобеспечивающих систем современного общества.

3. Военная сила в мировой политике

Военная сила останется инструментом политики, но в условиях растущей глобализации и взаимозависимости стран — ее роль будет относительно уменьшаться, по сравнению со значением других факторов силы. К ним относятся экономическая и финансовая мощь, инновационная динамика, идеологическая привлекательность государств и союзов, уровень их информационных технологий, экологическая защищенность, инвестиционная активность за рубежом, вес в международных экономических, финансовых и политических организациях и институтах, активность в проведении миротворческих и гуманитарных операций, эффективность в дипломатии урегулирования конфликтов.

Непосредственно в военной сфере вероятность крупномасштабной войны, как и роль традиционных больших вооруженных сил и способов их использования будут снижаться. Одновременно возрастает роль избирательных военных операций и точных неядерных ударов на большой дальности («бесконтактных войн»), а также действий небольших мобильных частей высокого качества подготовки и оснащенности в специальных операциях для решения новых задач.

К ним относятся: оказание давления на то или иное государство, лишение его важных экономических или военных активов (включая атомную промышленность или ядерное оружие), применение санкций, нарушение коммуникаций и блокада. На период до 2020 г. такие действия будут наиболее вероятны в конфликтах, порождаемых радикальными исламскими образованиями, а также между режимами и боевыми негосударственными организациями, причем стороны будут в ряде случаев опираться на поддержку США и их союзников, России, КНР, Ирана, Саудовской Аравии.

Значительно расширятся военные операции по принуждению к миру или по его поддержанию, по предотвращению геноцида, этнических чисток, гуманитарных катастроф. С прогнозируемым ростом международного терроризма и трансграничной преступности будут соответственно расширяться военные контингенты и операции для борьбы с ними. Отдельным направлением станет применение силы для предотвращения распространения ядерного оружия и пресечения доступа к нему террористов.

Степень международного влияния великих держав и их союзов будет в возрастающей мере определяться масштабом их участия в операциях нового типа, а не традиционными вооруженными силами для ведения крупномасштабных конфликтов, сходных с войнами XX в.

Роль Совета Безопасности ООН в урегулировании межгосударственных, внутренних и смешанных конфликтов до 2050 г. будет оставаться высокой, хотя активность региональных организаций будет относительно увеличиваться.

Начиная с середины 2000-х годов, участие России в международной миротворческой деятельности существенно сократилось. Ныне Россия находится на 11-м месте по размеру своего взноса в бюджет операций ООН по поддержанию мира после США, Японии, Великобритании, Германии, Франции, Италии, Китая, Канады, Испании и Республики Корея. Процентный вклад Российской Федерации в этот бюджет (около 2% в 2010–2012 гг.) лишь немногим превышает ее долю в финансировании общего бюджета ООН (1,6%).

Несомненно, что в перспективе 10 лет миротворческие операции превратятся в важнейший инструмент международного управления в сфере безопасности на всех уровнях. Объективная ситуация и императив поддержания роли и влияния России в обеспечении международной безопасности предполагают повышение ее активности в принятии решений по проведению и в практическом осуществлении таких операций.

4. Ядерное оружие в политике и стратегии государств

За прошедшие два десятилетия после окончания холодной войны количество ядерного оружия в мире сократилось практически на порядок как в рамках договоров между державами, так и за счет их односторонних мер. Число стран-обладательниц ядерным оружием увеличилось с 7 до 9 (в дополнение к «ядерной пятерке» и Израилю ядерное оружие создали Индия, Пакистан и КНДР, а ЮАР отказалась от него).

С интенсивным распространением атомной энергетики и технологий двойного назначения размывается грань между «мирным» и «военным атомом». Будет расширяться круг «пороговых» стран, способных достаточно быстро конвертировать «мирный атом» в ядерное оружие (прежде всего, это Иран, Бразилия, Аргентина, ЮАР, Япония, Южная Корея, Тайвань, в перспективе — Турция, Саудовская Аравия, Египет, Сирия, Мьянма и др.).

Все великие державы гласно или негласно предполагают сохранять и модернизировать ядерные силы в обозримом будущем. Но одновременно будет продолжаться процесс перераспределения военного и мирного «ядерного фактора» с центрального и глобального — на региональный уровень отношений между третьими странами и в сферу их отношений с великими державами.

В период холодной войны главным способом предотвращения ядерной катастрофы было ядерное разоружение (СССР и США), а нераспространение играло подчиненную роль. Теперь и на будущее они меняются местами — основным направлением становится ядерное и ракетное нераспространение, а разоружение все больше выполняет для него роль вспомогательного стимула и выступает в качестве условия сотрудничества великих держав.

Дальнейший прогресс в деле сокращения и нераспространения ядерного оружия, упрочение международной безопасности на основе сотрудничества государств будут по определению снижать значение ядерного оружия в мировой политике.

Но переговоры по ядерному оружию между великими державами могут снова «застопориться» из-за их неспособности решать все более сложные задачи разоружения (ПРО, тактическое ядерное оружие, высокоточные обычные средства). Тогда возможен некоторый рост количества ядерного оружия в вооруженных силах Российской Федерации и Соединенных Штатов Америки после истечения срока нового Договора СНВ в 2020 г., усилится разлад их сотрудничества по ядерному нераспространению.

В таких условиях вполне вероятно более интенсивное наращивание ядерного оружия Китаем, Индией, Пакистаном, окончательное становление в качестве ядерных государств Северной Кореи и Ирана, расширение числа «пороговых» стран, получение доступа к ядерному оружию террористами. Все это повлечет развал ДНЯО и режимов нераспространения, увеличение риска использования ядерного оружия или взрывного устройства в локальном конфликте или в качестве теракта.

Безопасность США, России, других великих держав пострадает, но ценность ядерного оружия для их национальных интересов и в этом случае не возрастет. «Ядерный ресурс» будет девальвироваться при расширении «ядерного клуба», причем эффективность сдерживания в отношении экстремистских режимов и движений будет сомнительной.

Так или иначе, в обозримой перспективе ядерное оружие будет утрачивать функцию статусного атрибута и базисной гарантии безопасности для ведущих держав, которую оно играло во второй половине XX в.

Престиж и статус великих держав, их отношения между собой и конфликты с третьими странами и движениями будут определяться не их ядерными потенциалами, а эффективностью сил общего назначения в операциях нового типа, новейшими обычными вооружениями, превосходством в боевом управлении и информационной сфере.

5. Новейшие неядерные системы

В настоящее время нет другой области столь интенсивного развития стратегических систем оружия, какой является ПРО. Окончание холодной войны, процессы распространения ракет и ядерного оружия в мире, технический прогресс (революция в сферах информатики, микропроцессоров, сенсоров, композитных материалов, спецтоплива и пр.) привели к переоценке роли ПРО в военной политике и военном строительстве США. Их программы переориентировались на неядерный, контактно-ударный перехват (один из успешных проектов СОИ) для защиты от ракетных ударов третьих стран и, возможно, по умолчанию — от ракетно-ядерных сил Китая.

Россия восприняла это как угрозу своему потенциалу сдерживания в контексте двустороннего стратегического баланса. С задержкой на несколько лет она последовала данному военно-техническому примеру со своей программой воздушно-космической обороны (ВКО), но с целью защиты не только и не столько от третьих стран, сколько от средств воздушно-космического нападения США.

Современный этап характеризуется тем, что, потерпев неудачу в согласовании совместной программы ПРО, обе стороны приступили к разработке и развертыванию собственных систем обороны национальной территории (и союзников). В обозримый период (10–15 лет) американская программа с ее глобальными, европейскими и тихоокеанскими сегментами предоставит возможность перехвата единичных или малочисленных групповых ракетных пусков третьих стран (и, вероятно, при определенном сценарии — Китая), но не создаст сколько-нибудь серьезной проблемы для российского потенциала ядерного сдерживания.

Точно так же, российская программа ВКО, которая по ряду официально заявленных параметров превосходит программу США/НАТО, не поставит под сомнение ядерное сдерживание со стороны США.

Этот вывод справедлив как для стратегического баланса держав в рамках нового Договора СНВ от 2010 г., так и для гипотетического снижения его потолков примерно до 1000 боезарядов при условии поддержания достаточной живучести стратегических сил обеих сторон.

Парадокс нынешней ситуации состоит в том, что США приветствуют российскую программу ВКО, несмотря на ее явную антиамериканскую направленность, а Россия жестко выступает против программы США/НАТО, которую те обосновывают ракетной угрозой третьих стран. Этот парадокс усугубляется тем, что Россия гораздо больше, чем США, уязвима для ракетной угрозы со стороны третьих стран и террористов (в частности, с использованием крылатых ракет), но при этом всецело ориентирована на двусторонний стратегический баланс и недопущение получения Соединенными Штатами военного превосходства.

И все-таки, несмотря на неудачу в налаживании сотрудничества России и НАТО по ПРО, в обозримый период будут возрастать как императивы, так и объективные возможности для такого взаимодействия. Продолжается развитие ракетных технологий Ирана, КНДР, Пакистана и нескольких десятков других государств, некоторые из которых отличаются внутренней нестабильностью и вовлеченностью во внешние конфликты. В ряде случаев эти процессы сопряжены с распространением ядерных технологий двойного назначения, представляющих возможность создания ядерного оружия, или с наличием ядерного оружия как уже свершившегося факта. Но и само по себе ракетное оружие, даже в неядерном снаряжении, с современными системами навигации становится все более угрожающим средством поражения АЭС и других опасных объектов.

Распространение ракет и ракетных технологий будет оставаться одной из основных угроз международной безопасности. Этому процессу попустительствует недостаточная эффективность существующих режимов ракетного нераспространения. Многие государства будут не только импортировать ракеты и ракетные технологии, но и создадут собственную конструкторскую и производственную базу ракетостроения, устойчивые международные кооперационные связи в ракетной области.

Существующие режимы нераспространения ракетного и ядерного оружия, критических материалов и технологий не способны остановить эти опасные тенденции, если великие державы и крупные ответственные региональные государства не предпримут консолидированные усилия по радикальному повышению эффективности этих режимов. В свете этой тенденции до 2020 г. вероятно будут предприняты усилия по укреплению режима контроля ракет и ракетных технологий (РКРТ), приданию ему статуса, сходного с Договором о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО).

Наряду с указанной проблемой ускоряется распространение технологий и систем ПРО, которые до недавнего времени имелись только у СССР/России и США. Национальные и международные программы ПРО развиваются в рамках НАТО, в Израиле, Индии, Японии, Южной Корее, Китае, Австралии. Эта тенденция, несомненно, является крупнейшим долгосрочным направлением мирового военно-технического развития.

Важнейшей другой тенденцией (где лидером тоже выступают США) является развитие высокоточных ударных ракетных средств большой дальности в неядерном оснащении, опирающихся на новейшие системы управления и информационного обеспечения, в том числе космического базирования. В обозримой перспективе вероятно создание орбитальных или частично-орбитальных, ракетно-планирующих высокоточных ударных систем. Эти вооружения в неядерном оснащении, в свою очередь, подстегивают контрмеры в виде развития новейших систем ПРО.

Ядерное сдерживание на обозримое будущее, скорее всего, останется элементом стратегических отношений великих держав и гарантией безопасности их союзникам. Но его относительное значение будет уменьшаться по мере развития неядерных высокоточных оборонительных и наступательных систем оружия. В том числе, эти новые системы будут, видимо, играть возрастающую роль в отношениях взаимного сдерживания и стратегической стабильности между ведущими державами. Во взаимных интересах сделать этот процесс согласованным и регламентированным, а не конфликтным и спонтанным.

Воздействуя на глобальную и региональную стратегическую обстановку, развитие систем ПРО само по себе мало влияет на процесс распространения ядерного оружия и его носителей (в том числе баллистических и крылатых ракет), но зачастую подстегивает его. Совершенствование систем и технологий ПРО может оказать реальное противодействие угрожающим процессам распространения, только если будет основано на сотрудничестве великих держав и ответственных региональных государств в развитии оборонительных систем. Это будет способствовать и их единству в прямом политическом, договорно-правовом, экономическом и силовом противодействии ракетно-ядерному распространению.

В ином случае, широкое внедрение систем ПРО будет обострять военно-политическую напряженность между великими державами, подрывать их сотрудничество в нераспространении ядерного оружия, разрушать систему ограничения вооружений.

Это же относится к новейшим высокоточным неядерным ударным системам. Сценарии широкомасштабной войны с применением таких систем между великими державами крайне надуманны и маловероятны. Но если эти вооружения и далее будут развиваться без регламентации и на национальной основе, то они неизбежно будут восприниматься как новая угроза в стратегических отношениях великих держав и разрушать соглашения о сокращении вооружений (особенно это относится к орбитальным или частично-орбитальным средствам).

Поэтому названные системы оружия тоже должны стать предметом дальнейших переговоров и соглашений об ограничении вооружений. В новом Договоре СНВ от 2010 г. создан полезный прецедент: баллистические ракеты в обычном оснащении засчитываются как ядерные, что ограничивает масштаб их вероятного развертывания. Поскольку в преамбуле Договора признается влияние таких средств на стратегическую стабильность, впоследствии возможны и другие соглашения по этим вопросам, меры доверия и транспарентности.

В таком случае эти средства могут быть эффективным средством совместного или согласованного силового воздействия с целью нераспространения ракетно-ядерного оружия, принуждения к миру или миротворческих операций, санкционированных должным международно-правовым образом.

В условиях возникшего тупика в российско-американских дискуссиях о совместном развитии ПРО первым шагом, соответствующим требованию России о равноправном сотрудничестве, может быть объединение российских и американских систем раннего предупреждения о пусках ракет и радаров систем ПРО России и НАТО в Европе. В дальнейшем такой Центр целесообразно трансформировать в Центр глобального мониторинга пусков ракет и предупреждения о ракетном нападении, работающий в реальном масштабе времени с дислокацией в Москве и в Брюсселе.

Объединенная информационная систем, замкнутая на Центр мониторинга, будет служить повышению эффективности решения общей задачи, но не поставит стороны в зависимость друг от друга. Также целесообразно создание Центра, укомплектованного офицерами России и НАТО, который должен осуществлять планирование и координацию работы двух систем ПРО.

При этом каждая из участвующих сторон будет защищать собственную территорию, хотя полезны были бы согласованные оперативные протоколы, позволяющие одной стороне осуществлять перехват ракеты, пролетающей через ее территорию в направлении другой (и не допускать, чтобы перехватчики разных стран мешали друг другу). На начальном, достаточно длительном, этапе такое сотрудничество не потребует образования между ними военно-политического союза.

Следует возобновить прерванную серию совместных компьютерных учений с США/НАТО по ПРО театра военных действий (ТВД), с последующим расширением этих учений за пределы ПРО ТВД и перемещением их на полигоны. Это стало бы важнейшей мерой доверия и косвенной технической гарантией ненаправленности систем ПРО друг против друга. Впоследствии, вероятно, откроется возможность проведения совместных разработок и развертывания совмещенных новых систем стратегической противоракетной обороны.

Нужно подчеркнуть, что продвижение в этом направлении не является организационно-техническим мероприятием. В непонимании этого обстоятельства кроется одна из причин неудачи переговоров 2010–2011 гг. Даже первые шаги на этом пути предполагают в перспективе готовность к фундаментальному преобразованию военно-политических отношений держав.

Китайский ответ на ПРО США и их тихоокеанских союзников будет зависеть как от военного потенциала этой системы, так и от продвижения российско-американского сотрудничества по ПРО. В отличие от стратегических отношений с Россией, позиция США весьма туманна в том, что касается приемлемости для них состояния взаимного ядерного сдерживания с Китаем. Российский проект 2010–2011 гг., задача которого — создать единую («секторальную») ПРО с США/НАТО и защищать друг друга от ракет третьих стран, вызвал объяснимую озабоченность Пекина, а провал переговоров был воспринят с явным, хоть и негласным удовлетворением.

В качестве реакции на американскую ПРО Китай сначала по примеру России пошел по пути асимметричных мер (системы преодоления ПРО, РГЧ ИН, развитие ракетных систем наземно-мобильного и подводного базирования). Затем акцент был перенесен на противоспутниковые средства и собственные противоракетные программы, чтобы лишить США инструмента политического давления и обрести свои «козыри» в стратегических отношениях с обеими сверхдержавами. Правда, китайская программа ПРО находится пока лишь в начальной стадии развития.

В последующем десятилетии, если будет происходить рост противоречий России и США вокруг ПРО, это позволит Китаю уклоняться от участия в переговорах по разоружению и наращивать свои наступательные, оборонительные и противоспутниковые средства без ограничений (хотя официально Пекин отрицает наличие планов достижения паритета с обеими сверхдержавами).

И наоборот, развитие поэтапного российско-американ-ского сотрудничества в развитии их систем ПРО/ВКО усилит стимулы для подключения КНР к этому взаимодействию в удобном для него формате. Военно-технические гарантии ненаправленности обороны двух держав против Китая и привлечение его к сотрудничеству по ПРО могут также побудить Пекин к тому, чтобы согласиться на меры транспарентности и предсказуемости применительно к его ядерным силам.

6. Экзотические виды оружия

Использование космоса во вспомогательных целях (разнообразные спутники мирного, военного и двойного назначения, число которых на орбитах возрастет до 2–3 тыс. космических аппаратов) остается главным направлением военно-космической деятельности и в основном признается законным и неизбежным. Эксплуатация космоса как среды постоянного размещения ударных систем космос–земля останется маловероятным, но почти неизбежно развитие противоспутниковых систем (ПСС) разнообразного базирования. Остановить эту тенденцию могут только международные соглашения о запрете ПСС.

Во многих высокоразвитых странах ведутся активные исследования и разработки новых видов оружия, которые носят обобщенное название «оружие на новых физических принципах» (ОНФП). В последнее время активизировались работы по плазменному оружию в качестве перспективного средства противоракетной обороны. Лазерное оружие (ЛО) по-прежнему считается одним из многообещающих видов ОНФП, специально предназначенных для уничтожения воздушных и космических целей. Однако широкое внедрение этих видов оружия возможно после 2020–2030 гг.

В последнее время интенсивно развивается и уже применяется на практике информационное оружие. В рамках концепции «информационной войны» объектами воздействия могут быть информационные системы предупреждения о ракетном нападении, системы боевого управления. (Примером такого воздействия стало заражение системы контроля ядерного объекта Ирана компьютерным вирусом Stuxnet 1 в апреле 2011 г.).

7. Перспективы военно-технического сотрудничества*

Торговля оружием в ближайшее десятилетие останется одним из инструментов внешней и экономической политики крупных государства, средством военно-политического влияния на баланс сил в разных регионах мира. В обозримом будущем глобализация экономики, образование единого мирового технологического и информационного пространства наложит свой отпечаток и на формирование мировой системы торговли оружием. Торговля оружием будет становиться все более мощным фактором, непосредственно влияющим на международную безопасность, включая число и интенсивность региональных конфликтов, в которые будет втягиваться все большее число государств. Решение конфликтов перейдет на иной технологический уровень.

В рамках СБ ООН обсуждение вопроса о возможных последствиях поставок вооружения для региональной и международной стабильности приобретет перманентный характер. Однако эффективность Регистра ООН по обычным вооружениям останется низкой. В долгосрочной перспективе продолжатся дискуссии о необходимости разработки и принятия юридически обязательного международного договора о торговле оружием (МДТО).

Наибольшим спросом будут пользоваться высокоточные системы воздушного и морского базирования, ПВО и тактической ПРО, а также информационные системы. Типаж и номенклатура «традиционных» вооружений и военной техники будут сокращены и сосредоточены по трем составляющим: на создании системы унифицированных боевых платформ, средств высокоточного оружия, систем разведывательно-информационного обеспечения и управления. Конкуренция на мировых рынках оружия будет возрастать за счет роста экспортных потенциалов развивающихся стран.

В ближайшее десятилетие годовые объемы мирового рынка вооружений будут находиться в диапазоне 55–75 млрд долл., из которых 40–50% придется на авиатехнику, 20–30% — военно-морскую технику, 10–15% — системы ПВО. Спрос на технику сухопутных войск (танки, легкая бронетехника, артиллерийские системы и легкие вооружения) будет снижаться.

Доля США в общих объемах продаж будет составлять порядка 30–40%, а вместе со своими союзниками по НАТО — 70–80%. Доля России в мировых поставках будет постепенно уменьшаться за счет падения конкурентоспособности ее продукции военного назначения (с нынешних 12–15% — до 10% и ниже). Появятся новые крупные поставщики вооружений и военной техники, среди которых лидирующее место займет Китай и, вероятно, обгонит Россию.

Произойдут перестановки в рейтинге основных покупателей вооружений и военной техники: начнут перевооружаться государства со стабильной и/или растущей экономикой, в которых будет происходить одновременный рост бюджетов и расходов на оборону. Общие тенденции по росту военных расходов сохранятся, несмотря на периодически возникающие финансовые кризисы. В Азии по объему военных расходов будут доминировать КНР, Индия, Южная Корея, страны АСЕАН, на Ближнем и Среднем Востоке — Алжир, Египет, Саудовская Аравия и Иран, в Африке — ЮАР, Нигерия, в Латинской Америке — Бразилия, Венесуэла, Колумбия. При этом ведущие региональные импортеры оружия будут одновременно наращивать и свой военный экспорт. Изменятся схемы закупок вооружений и военной техники: от готовых изделий — к закупкам технологий и/или созданием совместных предприятий.

Военно-экспортная политика России в настоящее время испытывает растущие трудности. Ее стратегические задачи и перспективы не вполне ясны, как и взаимосвязь с долгосрочной военной политикой и военным строительством, программой перевооружения вооруженных сил и обновления оборонно-промышленного комплекса (ОПК). За прошедшие двадцать лет попытка за счет экспорта решить проблему модернизации ОПК для оборонных нужд России в целом была неудачной.

Россия постепенно будет отодвигаться на рынки слабо развитых стран с их ограниченными ресурсами и/или во взрывоопасные регионы. В этой связи будут возникать дополнительные угрозы национальной безопасности через опосредованное «втягивание» России (за счет поставок оружия) в региональные военно-политические проблемы и конфликты.

Переломить эту тенденцию вполне возможно. Наряду с программой обновления ОПК и перевооружения армии и флота России, закупки технологий и отдельных образцов вооружений и военной техники за рубежом могут послужить стимулом к переходу российского ОПК на качественно новый уровень развития. В дальнейшем откроется возможность интеграции с крупными производителями вооружений и военной техники передовых стран Запада, если отношения с ними перейдут с парадигмы соперничества и отчужденности на партнерскую основу. В контексте этой тенденции к 2020 г. откроется возможность выработки договорно-правовых норм регламентации торговли оружием.

8. ООН как механизм нераспространения и разоружения**

Из-за политических разногласий великих держав возможности Совета Безопасности ООН по принуждению к соблюдению норм нераспространения, заложенные в главе VII Устава ООН, до сих пор не удалось использовать в полной мере. Одновременно Россия и Китай противятся попыткам передачи прерогатив СБ ООН (координирующих, миротворческих, силовых) институтам вне системы ООН (НАТО, ЕС, «коалиции желающих»).

В этих условиях для более эффективного противодействия новым общим угрозам безопасности единственный путь состоит в самом глубоком вовлечении Совета Безопасности ООН в деятельность по пресечению распространения ядерного оружия, включая процедуры приведения в действие ст. 41 и 42 Устава ООН (санкции и применение силы) для сдерживания и наказания явных нарушителей режимов ДНЯО, гарантий МАГАТЭ и норм РКРТ. Прежде всего, для этого необходимо налаживание более тесного взаимодействия постоянных членов СБ ООН, и в первую очередь, России, США и Китая.

От каждого постоянного члена Совета Безопасности ООН, в том числе и от России, требуется существенно повысить в своей политике приоритетность мер упрочения режимов разоружения и нераспространения, многосторонних действий и использования исключительно инструментария ООН в акциях международного принуждения. Это — единственная альтернатива как международному хаосу, так и силовому произволу ведущих военных держав и их партнеров в последующие десятилетия.

Также нужна разумная и обоснованная реформа ООН с целью приведения организации в соответствие с новыми международными реалиями и угрозами безопасности XXI века. В ближайшее десятилетие избавление великих держав от рудиментов отношений времен холодной войны и объединение в борьбе с новыми угрозами облегчит реформу ООН и повышение роли региональных организаций коллективной безопасности.

***

Спецификой настоящего момента является наметившаяся впервые после окончания холодной войны тенденция к формированию новой глобальной биполярности вокруг центров силы в лице США и КНР. Этот процесс чреват весьма неблагоприятными последствиями для международной безопасности, объединения государств в борьбе с новыми угрозами XXI в.

Еще более негативный эффект эта тенденция будет иметь для перспектив модернизации экономической и политической систем России, ее перехода с экспортно-сырьевой на высокотехнологичную инновационную парадигму развития и даже для сохранения ее национального суверенитета и территориальной целостности.

В российских интересах поддержание динамичной полицентрической системы международных отношений, развитие процессов глобализации и взаимозависимости, углубление международного взаимодействия в противостоянии новым угрозам безопасности. В этом контексте открываются наилучшие перспективы для окончательного и бесповоротного перехода России на европейский путь развития, обретения ею достойного места в ряду великих держав евроатлантического и азиатско-тихоокеанского сообщества.

А. А. Дынкин

Россия в глобальной экономике
2012–2020: риски и возможности развития международной конкурентоспособности

Заметное ухудшение экономической динамики в Европейском союзе (ЕС) в 2012 г.1 вновь оживило дискуссии о перспективах развития мировой экономики на ближайшее десятилетие. Прогнозирование — сложная и часто неблагодарная научная задача, однако без выявления важных долгосрочных тенденций, ключевых детерминант и возможных поворотных пунктов мирового развития нельзя разработать адекватную стратегию развития собственной страны. В современном полицентричном мире даже крупная страна не в состоянии оказывать ощутимое воздействие одновременно на все глобальные тренды. Завершение в России постсоциалистической трансформации и новая задача модернизации экономики требуют четкого представления о происходящих в мире процессах.

В ИМЭМО РАН за несколько десятилетий работ по долгосрочному прогнозированию выработана оригинальная методика, которая нередко дает более качественные результаты по сравнению с известными зарубежными прогнозами^2. В основу методики положены: статистический каркас прогноза и интегрированный анализ ключевых тенденций странового, регионального и глобального развития. Имеющиеся контртенденции мирового развития не подгоняются под выявленные общие тенденции, а вместо разработки 2–3 схематичных альтернативных сценариев хозяйственной динамики детально рассматривается наиболее вероятный тренд глобального развития. При этом анализируются условия, которые не позволят реализовать предложенную целостную картину будущего в полной мере.

Выход глобальной экономики из кризиса и риски для России

Последний мировой экономический кризис окажет серьезное воздействие и на количественные, и на качественные характеристики глобального развития в предстоящее десятилетие. Однако это обусловлено не столько его «шоковым» негативным влиянием на хозяйственные процессы, сколько ускорением структурных преобразований, которые в начале 2000-х годов только назревали. В частности, на новый уровень выходят процессы оптимизации и повышения эффективности производства почти во всех секторах экономики. Увеличиваются инвестиции и скорость реструктуризации в таких ключевых отраслях, как энергетика, строительство и машиностроение. По-прежнему ускоренными темпами развиваются наука, образование, здравоохранение, информатика.

В рассматриваемый период нами не ожидается радикальных потрясений, которые кардинально изменили бы конфигурацию мировой экономики. Даже на самом тяжелом этапе глобального кризиса ведущие страны воздержались от серьезных протекционистских мер, которые могли бы обратить вспять основные тенденции глобализации. Обсуждаемые и претворяемые сейчас в жизнь механизмы регулирования финансового сектора также не имеют ничего общего с алармистскими высказываниями о завершении очередного цикла интернационализации. Несмотря на обнажившиеся в условиях глобального финансово-экономического кризиса проблемы в хозяйственной структуре, дисбаланс в сфере занятости и сбои в механизмах регулирования финансовых рынков, все мировые экономические центры в ближайшее десятилетие продолжат поступательно развиваться.

В результате темпы роста мировой экономики в 2010-е годы останутся высокими. Таким образом, международные позиции России в период до 2020 г. будут определяться достаточно жесткими внешними экономическими условиями. К тому же нельзя забывать о постоянно продолжающемся усилении новых центров силы, в частности, Китая. Крупные развивающиеся страны быстро завоевывают доминирующие позиции на многих товарных рынках, в том числе «традиционно российских», что чревато дальнейшим углублением сырьевой направленности российского экспорта.

Весьма вероятно, что динамика мирового ВВП окажется даже выше, чем в предкризисном десятилетии, превысив 4% в год (в расчете по паритетам покупательной способности валют). С одной стороны, по оценкам ИМЭМО РАН, которые постепенно подтверждаются публикациями МВФ и других международных организаций, замедление темпов роста ВВП в Китае не будет слишком сильным, а в Индии и большинстве других крупных развивающихся стран показатели роста экономики стабилизируются или даже немного увеличатся. С другой стороны, ведущие развитые страны вследствие позитивных структурных преобразований и ряда успешных реформ также продемонстрируют ускорение экономической динамики, хотя по-прежнему на уровне ниже среднемировых темпов.

Важным стимулом мирового развития в 2010-е годы останутся инновации, будет происходить качественное изменение технологического фундамента мирового развития, возможно появление прорывных технологий в энергетике, биотехнологии, медицине. При этом мировое хозяйство в целом не будет испытывать ограничений роста со стороны ресурсного обеспечения (сырья, рабочей силы, капитала и технологий)3.

В 2010-е годы усилятся тенденции к глобализации НИОКР и повышению наукоемкости ВВП во все большем числе стран. Перспективы хозяйственного развития в мире будут прямо зависеть от скорости появления новых разработок и дальнейшей диффузии инноваций, формирования новых отраслей и модернизации менее технологичных отраслей промышленности и сферы услуг. При этом на фоне оптимизации государственной научно-технической политики по сформулированным технологическим приоритетам вырастет дифференциация стратегий крупного наукоемкого бизнеса, в особенности транснациональных корпораций (ТНК). Ведущие западные ТНК будут стремиться к концентрации на наиболее прибыльных сегментах рынка и стадиях инновационного процесса, усиливая при этом защиту интеллектуальной собственности, а ТНК из развивающихся стран начнут двигаться от копирования зарубежных технологий и встраивания в простейшие звенья цепи создания добавленной стоимости к созданию собственного инновационного цикла.

Углубление процессов интернационализации НИОКР будет сопровождаться дальнейшим развитием глобальных цепочек создания добавленной стоимости, ростом аутсорсинга. В ближайшее десятилетие продолжится трансформация организации корпоративных исследований в мире, что будет сопровождаться ростом мобильности научных кадров, широким распространением географически дисперсных глобальных команд по разработке продуктов и технологий. Вместе с тем при ставке на интернационализацию ТНК сохранят тесные связи со страной или регионом базирования своих головных штаб-квартир. Это обусловлено различными инновационными, институциональными и иными конкурентными преимуществами стран происхождения ТНК, емкими рынками и более тесными связями с национальными правительствами. Таким образом, мобильность квалифицированных специалистов в значительной мере будет представлять собой «утечку мозгов» из стран, институционально не обеспечивающих для представителей среднего класса комфортные условия занятости и проживания (включая запрос на современные общественные и политические институты, благоприятную экологическую обстановку).

В результате для России проигрышной окажется любая стратегия удержания имеющихся позиций в мировой экономике без повышения своей международной конкурентоспособности на новом, инновационном фундаменте. Однако инновационная стратегия напрямую затрагивает текущие интересы отечественной энергетической и сырьевой олигархии. Налицо сопротивление консервативной части российской элиты перераспределению доходов от сырьевого экспорта в пользу «экономики знаний». При этом задача определения баланса между интересами крупнейших российских бизнес-групп и долгосрочными интересами всей страны бесспорно носит политический характер. Кроме того, большим потенциалом обладает активизация инновационного спроса со стороны высокотехнологичных секторов топливно-энергетического комплекса.

Начавшийся в 2008 г. экономический кризис уже привел к резкому обострению проблем, связанных с позиционированием России в мировой экономике. Одним из следствий кризиса стало фактическое свертывание процессов диверсификации в российской экономике. Доля трех основных товаров российского экспорта (сырая нефть, нефтепродукты, природный газ) опять увеличилась, достигнув примерно 2/3. В то же время в мировой энергетике в последнее время также произошли революционные изменения, связанные как с началом коммерческой добычи сланцевого газа, так и с быстрым прогрессом в сфере энергосбережения и производства электроэнергии на основе возобновляемых источников. Другое дело, что некоторые тенденции еще не до конца оформились, в том числе из-за имеющихся серьезных противоречий между участниками энергетических рынков, инвестиционных ограничений вследствие незавершившегося выхода экономики ЕС (лидера альтернативной энергетики) из кризиса и т.д.4

«Сланцевая революция» в США принципиальным образом меняет географию трансграничных поставок сжиженного природного газа, ослабляя зависимость ЕС от импорта углеводородов по трубопроводам из России. Среди прочего это стимулирует переход от долгосрочных контрактов к спотовому механизму ценообразования. К тому же наиболее быстрые темпы в ЕС — ключевом потребителе российских углеводородов — демонстрируют ветровая и солнечная энергетика, что обеспечивает дополнительные доводы в пользу либерализации рынков газа и электроэнергетики в Европе. Энергетические рынки ускоренно превращаются в «рынки покупателя», а на политическом уровне в Германии и некоторых других странах ЕС провозглашается курс на «декарбонизацию» экономики, что в конечном счете наносит серьезный удар по российскому «Газпрому»5.

По прогнозу ИМЭМО РАН в целом энергетика, наряду со здравоохранением, становится ядром технологического «уклада» 2010-х — первой половины 2020-х годов. В энергетике будет активно проходить не только развитие систем альтернативной энергетики, но и внедрение более эффективных и экологически совершенных «классических» технологий электро- и теплогенерации на базе использования углеводородов. При этом, пока не ясно приведет ли авария на японской АЭС «Фукусима-1» к сворачиванию атомной энергетики в мире в целом, хотя Германия и еще ряд стран склоняются к отказу от этой отрасли.

Ключевое воздействие на развитие энергетики в нынешнем десятилетии могут оказать технологии так называемых умных сетей. С их помощью будет оптимизироваться производство (в зависимости от спроса) и потребление энергии, повышаться качество энергетических услуг (стабильность поставок, напряжение и сила тока). К сожалению, в России пока явно недоучитывается потенциал модернизации электроэнергетики, качество предоставляемых энергетическими сетями услуг, особенно с точки зрения стимулирования спроса на современные товары электротехнической и электронной промышленности в производстве и бытовом потреблении.

Географический выбор партнеров для инновационной модернизации России

Успех инновационной модернизации страны в значительной мере будет определяться внутренними факторами, однако он не возможен и без привлечения иностранных инвесторов с передовыми технологиями с последующим наращиванием сбыта новой продукции не только внутри России, но и на внешних рынках. Возможности развития российской конкурентоспособности на внешних рынках в немалой степени различаются в зависимости от географического вектора. По итогам 2011 г. 48% оборота российской товарной внешней торговли приходилось на ЕС, однако именно по европейскому вектору наблюдаются самые серьезные структурные дисбалансы^6. Заметное место занимают страны ЕС и в инвестиционных связях России. Доля стран АТЭС в российской торговле достигла 24% и продолжает расти (лидирует Китай, но существенные показатели также в торговле с Японией, США и Республикой Корея). Вместе с тем потенциал российских внешнеэкономических связей, в особенности взаимных капиталовложений с восточноазиатскими и североамериканскими странами по-прежнему раскрыт не в полной мере.

По характеру отношений особое место, как и раньше, в торговых и инвестиционных связях России занимают страны СНГ. Однако, например, в российском внешнеторговом товарообороте в 2011 г. их доля составила лишь 15%, в накопленной сумме экспортированных российских прямых капиталовложений — 4% (правда, без учета инвестиций через офшоры), а в привлеченных в Россию прямых инвестициях — менее 1%7. Государства—члены Таможенного союза останутся основными кандидатами на развитие «глубоких» форматов интеграционного взаимодействия с учетом их территориальной, этнокультурной и исторической близости. Однако текущий технологический уровень этих стран не позволяет рассматривать сотрудничество с ними в качестве основного импульса для модернизационных процессов в России. В связи с этим критически важно, чтобы механизмы интеграционного сотрудничества на постсоветском пространстве, имеющие важную политическую составляющую, позволяли реализовывать и необходимую экономическую составляющую — обеспечивать рынки сбыта для российских технологически сложных и инновационных товаров.

Одной из наиболее продуктивных идей для России, на наш взгляд, может стать развитие интеграции на постсоветском пространстве при углублении связей за пределами Таможенного союза России, Белоруссии и Казахстана на основе реализации по сути двухвекторной экономической стратегии. Такая стратегия означает ориентацию европейской части России преимущественно на ЕС, тогда как многие азиатские регионы страны будут в большей мере развивать хозяйственные связи с Тихоокеанской Азией. Поскольку данная идея может вызвать опасения по поводу распада страны и соответствующее противодействие, политическая задача состоит в том, чтобы аргументированно снять такие опасения. Один из инструментов — вовлечение Японии, Южной Кореи и США на конкурентной основе с Китаем в развитие Восточной Сибири и Дальнего Востока. При этом важно распространение в российском общественном сознании восприятия нашей страны в качестве не только европейской, но и тихоокеанской державы^8.

Безусловно, при любых темпах географической диверсификации российских внешнеэкономических связей в период до 2020 г. страны ЕС останутся основными торговыми партнерами России и основными поставщиками прямых иностранных инвестиций в экономику страны. Трансферт западноевропейских технологий и развитие стратегических альянсов между российскими компаниями и ТНК из стран ЕС, освоение европейских рынков будут служить мощными стимулами для повышения конкурентоспособности национальных производителей. В этих условиях долгосрочной целью является интеграция России с ЕС в формате соглашения «зона свободной торговли плюс», которая в сочетании с уже существующим режимом Таможенного союза и Единого экономического пространства России, Белоруссии и Казахстана обеспечит формирование интегрированного рынка, охватывающего всю северную часть Евразийского континента^9.

Вместе с тем чрезмерная ориентация на ЕС имеет ряд негативных эффектов. Прежде всего, ЕС — один из наименее динамично развивающихся регионов мира, который к тому же будет выходить из нынешнего мирового кризиса сложнее всех. Неблагоприятная ситуация в экономике, в особенности в сфере государственных финансов, будет осложнена негативными социальными процессами, преимущественно связанными с продолжающимся ростом безработицы^10. В результате рынки стран ЕС не смогут динамично расширять спрос на товары российского экспорта, в особенности на энергетические товары (из-за повышения энергоэффективности экономики стран ЕС и диверсификации поставок энергоносителей).

Кроме того, зависимость России от ЕС во многом носит односторонний характер: значение России как внешнеэкономического партнера для большинства стран ЕС намного меньше, чем значение ЕС для России^11, что создает предпосылки давления на Россию по критически важным для нее вопросам сотрудничества. Ведь большой положительный баланс в торговле с ЕС энергоносителями у России обусловлен среди прочего отсутствием адекватной альтернативы европейским покупателям. К тому же по всем остальным важным группам товаров — машинно-технической продукции, химикатам, продовольствию — у России в торговле с ЕС значительное отрицательное сальдо.

Дополнительные проблемы во взаимоотношениях России и ЕС в предстоящие годы будут постоянно возникать по мере столкновения интересов российских и западноевропейских компаний на постсоветском пространстве. При этом высокая политизированность принятия решений в ЕС на фоне кризиса в зоне евро и долгосрочных проблем создания условий для успешного развития периферийных членов ЕС (главным образом в Южной Европе) еще больше отодвигает вопросы углубления интеграционного взаимодействия ЕС с Россией. До сих пор туманны перспективы перехода к безвизовому режиму, без которого, например, немыслимо реальное развитие Общего пространства науки и образования, включая культурные аспекты, дорожная карта которого была подписана ЕС и Россией еще в 2005 г. Не ясно, когда и в какой форме будет заключено новое Соглашение о партнерстве и сотрудничестве. В этих условиях России необходима настойчивость и открытость к тактическим компромиссам.

Развитие сотрудничества с Тихоокеанской Азией на перспективу до 2020 г. является ключевым направлением географической диверсификации российских внешнеэкономических отношений. Для восточных регионов страны необходимость усиления торговых связей с регионом среди прочего обусловлена структурой транспортных издержек, поскольку территории к востоку от Урала объективно тяготеют к Китаю и другим странам Тихоокеанской Азии.

К сдерживающим моментам для российского экспорта на Восток относятся развернутость экспортной инфраструктуры топливно-энергетического комплекса России в европейском направлении, а также усиливающаяся конкуренция с азиатскими странами в черной металлургии, производстве минеральных удобрений и других базовых отраслях промышленности. Нельзя забывать и о политических барьерах: в частности, неурегулированность территориального вопроса в отношениях с технологическим лидером — Японией — препятствует прорывам в двусторонних отношениях.

К сожалению, слабо используются самые разные способы ослабления сырьевой специализации России. В частности, транспортные магистрали страны почти не выполняют функции логистического моста между ЕС и Тихоокеанской Азией. Кроме того, почти незадействованными оказываются схемы участия российских компаний в трансконтинентальных цепочках добавленной стоимости (например, связанных с разработкой российскими компаниями образцов продукции для европейских рынков, впоследствии массово производимой в Китае и других странах Восточной и Юго-Восточной Азии).

Отдельного внимания заслуживает развитие экономических связей России с США. Волнообразные перемены в политических отношениях двух стран, наличие мощных групп интересов, не готовых или не заинтересованных в новом качестве двусторонних отношений, влияют и на экономические связи России и США. Речь идет как о необходимости наращивания в России американских прямых инвестиций, содействующих трансферту технологий, так и о преодолении торгового протекционизма на пути расширения экспорта российской продукции на рынки Северной Америки.

* * *

Несмотря на разные риски и возможности повышения конкурентоспособности российских товаров в различных регионах, в значительной мере успешное позиционирование России в мировой экономике будет определяться процессами, которые происходят внутри страны. В частности, без реальной борьбы с коррупцией и противодействия чрезмерной монополизации российской экономики вряд ли можно рассчитывать на улучшение инвестиционного климата в стране, которое способствовало бы притоку капитала в технологически передовые отрасли. Успешность модернизации экономики во многом определяется состоянием национальной инновационной системы, для динамичного развития которой предстоит предпринять еще очень много шагов.

Примечания

1 По данным весеннего прогноза Еврокомиссии, спад в зоне евро в 2012 г. составит 0,3% (см.: European Economic Forecast. Spring 2012. P. 10).

2 См.: Стратегический глобальный прогноз 2030 / ИМЭМО РАН; под ред. А. А. Дынкина. М.: Магистр, 2011. С. 17–24.

3 Подробнее см.: Стратегический глобальный прогноз 2030 / ИМЭМО РАН; под ред. А. А. Дынкина. М.: Магистр, 2011. С. 99–114, 461.

4 См.: Телегина Е. А. Глобализация рынков газа — новые вызовы // Мировая экономика и международные отношения. 2012. № 4. С. 36–39.

5 См., например: Ziesing H.-J. Germany’s and the EU’s Modernisation Project: Decarbonising the Economy // Материалы международной конференции ИМЭМО РАН — SWP «Германия / ЕС—Россия: от углеводородной экономики к партнерству ради модернизации». 17 апреля 2012 г. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.imemo.ru/ru/conf/2012/17042012/program.pdf.

6 См.: Внешняя торговля Российской Федерации по основным странам и группам стран. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://jtu.customs.ru/index.php?option=com_newsfts&view=category&id=125&Itemid=1976.

7 См. статистические таблицы по прямым инвестициям Центрального банка Российской Федерации. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.cbr.ru/statistics/?prtid=svs.

8 См.: Стратегический глобальный прогноз 2030 / ИМЭМО РАН; под ред. А. А. Дынкина. М.: Магистр, 2011. С. 444, 449.

9 См.: Международная позиция России: экономические ориентиры // Стратегия 2020: Новая модель роста — новая социальная политика. С. 814–815. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://2020strategy.ru/data/2012/03/14/1214585998/1itog.pdf.

10 См.: Россия и мир: 2012. Экономика и внешняя политика. Ежегодный прогноз / Рук. проекта А. А. Дынкин, В. Г. Барановский. М.: ИМЭМО РАН, 2011. С. 56–57.

11 Хотя Россия среди внешних торговых партнеров ЕС уступает только США и Китаю, доля нашей страны в товарном экспорте ЕС-27 составляет лишь 7%, в импорте — 12% (см.: Strong recovery of trade in goods between EU27 and Russia in 2011 // Eurostat Newsrelease. 2012. No 12. June 1).

В. Л. Иноземцев

Россия и глобальные гуманитарные вызовы: к новому осмыслению

Мир XXI века не стал менее противоречивым и более справедливым, чем мир века ХХ. Несмотря на масштабный экономический и технологический прогресс, сегодня на планете голодают более 850 млн человек, почти 1,3 млрд человек недоступна медицинская помощь, средняя продолжительность жизни по группе особенно бедных стран составляет всего 56 лет^1. За период с 1992 по 2011 г. от 9 до 12 млн человек погибло в конфликтах, большую часть которых составили гражданские войны и этнические чистки. Разрыв между уровнем жизни в богатых и бедных странах превышает 130 раз. На всех континентах миллионы людей остаются беззащитными перед лицом природных катастроф и ускоряющегося изменения климата. Все эти проблемы нередко объединяются понятием «гуманитарные», но в последние годы использование этого термина стало так распространено, что скорее затрудняет, чем облегчает, оценку новых возникающих вызовов. Для ясности рассмотрим три типа проблем по отдельности.

Бедность и нищета

Главная гуманитарная проблема, к которой обращаются особенно часто — это, разумеется, бедность. Сегодня в мире почти 1,1 млрд человек не получают и одного доллара в день, влача нищенское существование. В африканских государствах доля таких граждан превышает 46%2 (доля живущих менее чем на два доллара в день превышает в Африке 80%3). Большинство экономистов сходятся во мнении, что никакие рецепты развития не могут работать в такой ситуации: рациональные действия с расчетом на перспективу невозможны в условиях неуверенности в сиюминутном физическом выживании^4. Как правило, в подобных странах не получают распространения образование и здравоохранение, а продолжительность человеческой жизни низка, как и ее ценность. Но крайняя бедность, как и любое иное устойчивое состояние, имеет свои истоки и свои причины. Наиболее пораженный нищетой континент, Африка, относительно недавно был сравнительно благополучным. В 1955 г. уровень ВВП на душу населения в Кении был выше, чем в Южной Корее, а в Гане превосходил показатель Тайваня^5. При этом континент не обделен природными богатствами: среднегодовой экспорт нефти из Анголы в 2008–2011 гг. составлял 69 млн т, что при нынешних ценах обеспечивает приток в страну 43 млрд долл. в год; несмотря на это, подушевой ВВП здесь колеблется вокруг отметки в 4,8 тыс. долл.6. Некоторые страны почти целиком живут за счет международной поддержки: во второй половине 1980-х и в 1990-е годы помощь Мозамбику превышала 50% ВВП страны, а в Сомали этот показатель в 1990 г. достигал максимального в мире значения в 237% ВВП^7. Получая от развитых стран гуманитарную помощь на 23–27 млрд долл. в год, самые бедные африканские государства тратят на военные нужды до 7–12% своего валового продукта. При этом многие их правители принадлежали и принадлежат к числу самых состоятельных людей на планете.

Хотя многие политики из развивающихся стран и значительное число последователей левой политической идеологии из развитых склонны обвинять в нынешних проблемах «четвертого мира» политику бывших колониальных держав, эта точка зрения находит все меньшую поддержку даже среди самих «отверженных». В 2005 г., по итогам опросов общественного мнения в африканских странах, оказалось, что в среднем 49% респондентов возложили ответственность за свое бедственное положение на собственные власти и только 16% — на бывшие метрополии^8. Этих людей можно понять: за те 20 лет, когда в Китае число бедных сократилось на 300 млн. человек, а в Бразилии — почти на 40 млн, на африканском континенте в целом оно практически не изменилось, а в некоторых регионах даже существенно выросло. Причина тому — в политике непрофессиональных и коррумпированных властей самих безнадежно отставших стран.

Многие исследования по проблемам глобализации показывают: хозяйственная автаркия и нелиберальная экономика — два важнейших препятствия устойчивого развития и повышения уровня жизни населения. Ограничивая возможности взаимодействия с внешним миром и устанавливая в стране «хозяйственную диктатуру», правительства замедляют развитие своих народов и обрекают их на нищету. В данном случае внешние силы могут осуществлять программы помощи, оказывать гуманитарное содействие, направлять продовольствие и лекарства, но все эти меры не способны существенно повлиять на ситуацию. Подобная помощь подстегивает потребление, но не инвестиции и не экономический рост. Если в целом по Африке в 1970-е годы объемы помощи не превышали 6–8% ВВП (а рост ВВП на душу населения составляли 2% в год), то в 1990-е годы на помощь приходилось уже 16–18% ВВП, а ВВП на душу населения снижался в среднем на 0,5% в год. В целом помощь наиболее бедным странам выросла в 1960–2003 гг. с менее чем 28 млрд долл. в год до 61 млрд долл., но перелома в развитии так и не произошло^9: лишь 3 из 34 стран перешли в более высокую группу по индексу человеческого развития. Такого рода государства известный перуанский экономист и политик О. де Ривера справедливо назвал «неразвивающимся» миром^10. Проблемы этих стран становятся проблемами всего человечества, так как по мере глобализации перестают быть их внутренним делом: эпидемии не знают границ, как и миграции; катастрофические бедность, неграмотность, недоступность здравоохранения мрачным клеймом ложатся на всю цивилизацию.

Решение данных проблем — главный вызов XXI столетия, на который, я убежден, не может быть найдено единообразного ответа. Здесь следует выработать различные стратегии отношения к трем группам стран, составляющим ныне «нижнюю когорту» современного мира.

Относимые к первой группе те из них, которые демонстрируют стремление к переменам, но при этом не обладают необходимыми ресурсами для быстрого развития, должны получать режим наибольшего благоприятствования в торговле; в отношении них развитые государства могут вводить гарантии и страхование инвестиций, чтобы активизировать капиталовложения извне; можно обсуждать также и списание части прежних долгов, равно как и предоставление новых займов. Сегодня становится заметно, что некоторые страны Африки добиваются впечатляющей экономической динамики прежде всего по причине совершенствования системы управления. В данном случае помощь и содействие развитию должны оказываться через традиционные каналы, а субъектом диалога должны выступать национальные правительства. Усилия этих стран должны поощряться, а сами они — служить примерами успеха.

К странам второй группы, которые не обнаруживают заметной динамики в своем экономическом и социальном развитии, можно применять модифицированный подход, в рамках которого межгосударственное взаимодействие остается ограниченным, а гуманитарное содействие в первую очередь оказывается неправительственными организациями и/или международными агентствами непосредственно нуждающимся гражданам. В данном случае речь идет об отправке и распределении продовольствия, организации вакцинаций и иных форм медицинской помощи, создании лагерей для лиц, покидающих охваченные голодом районы, организации базовых образовательных учреждений, проведении мер по предупреждению эпидемических заболеваний. Основным предложением в этой ситуации является именно избегание контрактов с правительством в качестве посредника при распределении гуманитарной помощи для того, чтобы жители соответствующих стран не были введены в заблуждение относительно источника получаемой ими поддержки, а у власти не создавалось бы впечатления, что к ней относятся как к ответственному правительству, с которым развитые государства готовы иметь дело.

Третья группа стран представлена государствами, которые опираются на жесткий режим подавления собственных граждан, отказывают им в доступе к элементарным общественным благам и тратят значительную часть бюджетных средств на содержание госаппарата и армии — в частности, например, Зимбабве, Судан, Нигер, Демократическая Республика Конго (ДРК) и некоторые другие. Нет ничего зазорного в том, чтобы отказаться от любой помощи и сотрудничества с такими странами. Практика показывает, что помощь государствам в данном случае приводит только к усилению тоталитарных режимов, а непосредственное доведение помощи до граждан существенно затруднено. Никакие институциональные меры поддержки в данном случае не способны изменить ситуацию, так как государственные структуры проникнуты коррупцией и существуют как элементы вертикальной системы власти. Развитый мир обязан помогать отстающим странам развиваться, если власти этих государств готовы делать все от них зависящее для стимулирования собственного развития — но он не должен нести ответственность за тех, кто не намерен отвечать за собственные народы.

Принципиально важным постулатом «гуманитарного сознания» XXI в. является, на мой взгляд, подведение черты под историей колониализма. Опыт Южной Кореи и Малайзии на азиатском континенте, Замбии или Танзании — на африканском показывают: если народ и власть желают развития, они могут его обеспечить. Если они на этом пути встречаются объективные сложности, долг развитого мира — помочь этим народам. Если не заметно самого стремления к переменам, нужно дождаться его появления. История ХХ в. указывает, что успешные примеры модернизации могут быть начаты практически с любого уровня экономического развития — и их старт остается прерогативой самих народов, а не их соседей. Гуманитарная помощь и меры по содействию развитию не должны становиться поощрением некомпетентности властей стран «четвертого» мира и затруднять борьбу их народов против несправедливых правителей.

Геноцид и массовое насилие

Бедность и экономические проблемы — несомненно, важная «гуманитарная» проблема, но далеко не единственная. По различным данным, в мире ежегодно умирают от голода около 8,5 млн человек, а еще 10–15 млн становятся жертвами болезней, в большинстве развитых стран давно уже ставших вполне излечимыми. Однако еще около миллиона человек в год умирают насильственной смертью, становясь жертвами конфликтов самой разной природы. Подсчитано, что только в Африке с 1961 по 2010 г., т.е. за время, прошедшее после обретения независимости большей частью нынешних африканских государств, в разного рода конфликтах было убито не менее 18 млн человек, что превышает количество жертв на всех фронтах Первой мировой войны. При этом число международных конфликтов сокращается, в то время как основная масса жертв оказывается следствием внутренних межэтнических и межконфессиональных войн, геноцида и террора. Наиболее впечатляющие примеры такого рода — геноцид в Камбодже в 1976–1979 гг., резня в Руанде в 1994 г., долгая гражданская война в Заире/ДРК 1996–2007 гг., этнические чистки в Дарфуре — приносили с собой от 1 до 3 млн жертв в каждом случае.

Геноцид, этнические чистки и военные преступления не должны оставлять никого безучастным. Согласно Конвенции ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г. геноцид объявлен преступлением без срока давности и требующим расследования международными инстанциями^11. Однако современное международное право во многом препятствует эффективному противостоянию массовому нарушению прав человека в отдельных государствах. Примат принципа государственного суверенитета помогает правителям уходить от ответственности. Это требует самого пристального внимания международного сообщества, причем характер его реакции может быть различным в зависимости от характера и масштабов творимого насилия.

Сегодня международное сообщество готово действовать в ответ на массовые убийства, или, по крайней мере, не препятствовать действиям отдельных своих членов (как это происходило, например, в Камбодже в 1979 г. во время вьетнамской интервенции или в Сьерра-Леоне в 2000 г. в момент британского вмешательства)12. Знаменитый доклад «Responsibility to Protect» (2001) предельно четко подчеркивает данное обстоятельство^13. Однако следует, во-первых, четко разграничить несколько существенно отличных друг от друга типов гуманитарных катастроф, которые могут иметь место в тех или иных странах, и, во-вторых, сделать потенциальную реакцию международного сообщества на возникающие кризисные ситуации возможно более предсказуемой.

Первая ситуация — это проявление «классического» геноцида, выражающегося в систематическом истреблении граждан по этническому, племенному, классовому, идеологическому или религиозному признакам. В ситуации, когда власти страны или организованные вооруженные формирования методично уничтожают гражданское население, международное сообщество должно немедленно принять решение о гуманитарной интервенции или ввести режим, который позволял бы любой стране вмешаться в происходящую ситуацию для прекращения насилия. Европейские нравственные устои, признанные сегодня в большей части мира, не допускают бесстрастного наблюдения за подобной ситуацией. Сегодня как западные страны, так и Россия готовы пользоваться риторикой гуманитарной интервенции для оправдания своих действий, что, в частности, было заметно в Косове в 1999 г. и в Грузии в 2008 г.14 Россия в такой ситуации могла бы выдвинуть инициативы по унификации гуманитарного законодательства; по созданию специального фонда, из которого по решению ООН могли бы возмещаться издержки государств, проводивших экстренные гуманитарные вмешательства; по разработке норм, применимых к гражданам государств, ставших объектом интервенции; а также по организации расследований, суда и наказания виновников массового насилия. Учитывая, что число этнических и религиозных конфликтов в мире пока имеет тенденцию к росту, кодификация гуманитарного права имеет сегодня очень большое значение. Суверенитет, источником которого, по общепризнанной ныне традиции, выступает народ, не может быть безусловным в условиях, когда он используется для подавления воли народа, который им обладает.

Вторая ситуация более сложна и представлена крахом государственных институтов вследствие неуправляемых конфликтов в границах той или иной страны. Наиболее очевидным примером такой ситуации является сегодня Сомали — классическое несостоявшееся государство (failed state)15. В данном случае представляется желательным разработка парадигмы признания таких территорий неуправляемыми зонами и отказ от рассмотрения их в качестве суверенных государств. Следующим шагом могла бы стать выдача мандата от имени Совета Безопасности ООН (или же воссоздание упраздненного в 1993 г. Совета по опеке)16 с целью передачи всей территории бывшего государства под контроль международных сил или вооруженных сил одной из стран—членов ООН ради установления мира, восстановления государственных институтов и обеспечения экономического развития. После данных мер, о которых государства-опекуны отчитывались бы перед международным сообществом, обладающим правом инспекций и поверок, суверенитет государства мог бы быть признан вновь. Подобные миссии, видимо, потребуют нескольких десятилетий, но успех хотя бы одной из них мог бы оказаться крайне важным для решения серьезных проблем, стоящих сегодня перед всем международным сообществом^17.

В отличие от экономических проблем, которых мы коснулись ранее, гуманитарные вопросы не могут игнорироваться. Если развитые страны намерены сохранить свое моральное лидерство в современном мире, они должны найти ответ на происходящее насилие. Не развиваться, застряв в нищете — это выбор каждой конкретной страны, с которым можно смириться (и таких немало — на сегодняшний день в мире насчитывается более 20 государств, в которых подушевой ВВП ниже, чем в 1977 г.). Убивать же беззащитных людей — это вызов всему мировому сообществу, который не может оставаться без ответа со стороны цивилизованного мира.

Несколько особняком стоит проблема гражданских войн, обострившаяся в последние годы. Простота доступа к оружию сегодня предполагает, что государства утрачивают монополию на насилие. В случае жестокого нарушения прав населения граждане способны формировать повстанческие группы, порой не менее эффективные, чем правительственные войска. Ситуация усугубляется распространением трансграничных террористических сетей; организаций, борющихся за национальное самоопределение; или структур, выступающих в защиту своих единоверцев и соплеменников, что тоже ведет к интернационализации многих внутренних конфликтов. В результате гражданские войны становятся источником больших жертв (в Югославии в 1991–2001 гг. они составили около 140 тыс. человек, в Алжире в 1991–2002 гг. — 200 тыс. человек, в Сирии в 2011–2012 гг. они уже достигли, по некоторым оценкам, 15 тыс. человек) и международной напряженности. Задачей международного сообщества является выработка относительно универсального императива приостановки конфликтов такого рода, основывающегося на введении международных сил, разъединении конфликтующих сторон и эффективном миротворчестве, не предполагающем в обязательно порядке смену режима. Урегулирование гражданских конфликтов ни в коем случае не должно исходить из «презумпции виновности» представителей официальных властей; в противном случае оно лишь откроет путь к дополнительному насилию.

В общем и целом, проблема насилия в современном мире выглядит, на наш взгляд, самой сложной в своем решении. В отличие от экономических проблем, она требует активных и скоординированных действий многих стран, нового международного правового порядка, объединения усилий целого ряда государств для достижения общей цели. Это сложно, но не вызывает сомнения тот факт, что именно от значимых успехов на направлении легитимации гуманитарного вмешательства зависит общая эффективность противостояния гуманитарным вызовам в XXI в.18.

Трансграничные проблемы

Значимой темой, которая редко рассматривается в контексте гуманитарной проблематики, становятся в последнее время трансграничные миграционные потоки, а также появление и развитие сетей международного криминалитета. Эта совокупность вызовов может быть включена в список «гуманитарных» проблем по крайней мере по двум причинам. С одной стороны, за ней стоят человеческие трагедии и драмы; возникают новые точки напряженности; формируются масштабные противоречия; появляются опасные транснациональные сети, способные угрожать безопасности многих сообществ и даже целых государств. С другой стороны, как и в случае с иными гуманитарными вызовами, противостояние этим трендам требует четко скоординированных усилий правительств и межправительственных организаций, а также понятной и четкой стратегии в каждодневно предпринимаемых шагах.

Сегодня в мире насчитывается около 214 млн людей, живущих за пределами границ своих стран, причем не менее 20% от этого числа составляют нелегальные мигранты^19. Сама по себе проблема миграции крайне болезненна, так как, в отличие от рубежа XIX–ХХ вв., когда главный миграционный поток направлялся из Европы в Соединенные Штаты и состоял из людей, культурно и исторически близких жившим в принимающей стране, основной поток мигрантов направляется сейчас с Юга на Север и приносит масштабные этнические и религиозные трения^20. При этом в большинстве развитых стран нет четкого понимания, как следует интегрировать мигрантов в сложившиеся социальные структуры и к чему может привести в будущем политика мультикультурализма. Напротив, происходящее вызывает реакции, порой близкие к паническим^21. Кроме того, следует иметь в виду, что миграция имеет и «особо темную» сторону: часть мигрантов прибывают в новые страны нелегально, а некоторое их число — даже против собственной воли. Число таких мигрантов порой оценивается от 700 тыс. до 2 млн человек, ежегодно перемещаемых через национальные границы отдельных стран, и зачастую затем удерживаемых за рубежом, используясь в качестве подневольных работников или подвергаясь сексуальной эксплуатации. Если весь объем европейской работорговли XVI–XVIII вв. составлял 10–12 млн человек, то в сегодняшнем мире циркулируют не менее 20 млн комплектов украденных или подделанных документов, которые используют торговцы людьми, бизнес которых приносит до 25 млрд долл. в год^22. Эксперты обращают внимание на то, что современные рабы стоят (относительно других товаров) в несколько раз дешевле, чем в эпоху римских цезарей^23. Не замечать этого нельзя. Вопросы нелегальной миграции обретают характер серьезной гуманитарной проблемы мирового масштаба.

Не менее значимы проблемы трансграничной преступности. Ее формы разнообразны, но в данном случае целесообразно сосредоточиться на трех моментах, в которых легко проследить «гуманитарную» составляющую. Во-первых, это торговля наркотиками и психотропными веществами; во-вторых, торговля оружием; в-третьих, формирование глобальных сетей экстремистов и религиозных фанатиков.

Первая способствует возникновению массы проблем — начиная от катастрофического вреда, наносимого здоровью молодого поколения во многих странах мира и заканчивая формированием своего рода «кокаиновых» и «героиновых» экономик в ряде периферийных государств. Средний объем торговли наркотиками в мире в середине 2000-х годов оценивался в 320 млрд долл. в год^24.

Вторая опасна в первую очередь тем, что подпитывает тлеющие локальные конфликты и способствует сохранению тех точек напряженности, которые готовы в любой момент дать начало очередным гражданским войнам или случаям геноцида. Как страна, долгое время боровшаяся с экстремистами и сепаратистами, а также существенно пострадавшая от международного терроризма, Россия должна быть заинтересована в ограничении нелегальных поставок оружия, рынок которых оценивается сейчас в 25–30 млрд долл. в год. Наконец, формирование глобальных террористических сетей также требует согласованного международного ответа, так как в одиночку национальные государства оказываются не в состоянии противостоять рассредоточенным ячейкам экстремистов. При этом некоторые исследователи предпочитают рассматривать нелегальную миграцию, торговлю оружием и наркотиками и террористические организации как своего рода единый криминальный «клубок», ежегодный оборот финансовых средств в рамках которого (некоторые авторы называют его New Economy of Terror) оценивается не менее чем в 1 трлн долл.25. Разумеется, можно говорить и о других преступных проявлениях, но в данном контексте следует обратить внимание только на те из них, в которых легко прослеживаются некоторые черты явного «гуманитарного» вызова.

Во всех рассмотренных ситуациях отдельные национальные государства с их бюрократическими структурами управления и контроля проигрывают борьбу с глобальным криминалом, а число проблемных зон постоянно растет^26. И если международное сообщество намерено сплачиваться в противостоянии гуманитарным вызовам, указанные выше обстоятельства не должны упускаться из виду, так как без пресечения этих тенденций никаких значимых побед в глобальном масштабе одержать не удастся.

Экологические вызовы

В отличие от проблем, рассмотренных выше, ситуации, связанные с природными катаклизмами и изменением состояния окружающей среды, в наши дни не обусловлены напрямую политическими обстоятельствами, а вызваны отчасти экономической деятельностью человека, а отчасти — факторами, находящимися далеко за пределами нашего контроля. Однако практически во всех случаях, относящихся к этой категории, следует максимально объединять усилия международного сообщества в решении возникающих проблем просто на том основании, что они касаются (или могут коснуться) всего человечества в относительно равной мере.

Относительно экологических вопросов повестку дня можно разделить на три группы проблем. Во-первых, это самая глобальная (и при этом наименее очевидная, по мнению ряда специалистов^27) тема планетарного изменения климата, предположительно вызванного деятельностью человека и растущими объемами выбросов в атмосферу углекислоты и других продуктов сгорания органического топлива. Во-вторых, это локальные (но в то же время наиболее актуальные) экологические катастрофы: наступление пустынь, исчезновение лесов и разрушение традиционных экосистем, загрязнение поверхностных вод, наводнения и т.д. И, в-третьих, это время от время происходящие малопредсказуемые природные катаклизмы — землетрясения, цунами, извержения вулканов, и т.д.

Если подходить к данной теме с точки зрения «гуманитарной» проблематики, особое значение обретаеют сравнительно частные вопросы — в первую очередь разрушение традиционных экосистем, опустынивание, наводнения и другие катастрофические явления. Сегодня в зонах, малопригодных для земледелия, производится около 25% продовольствия — и в них живут почти 70% голодающих^28. Если для исправления ситуации не будет предприниматься никаких мер, ситуация может стать критической в относительно недалекой перспективе. Проблемы, связанные с доступом к чистой воде, испытывают сегодня почти 40% жителей планеты, и в целом ряде районов мира они являются важнейшими факторами региональной напряженности^29. Только одна страна на планете — Израиль — добилась успеха в борьбе с опустыниванием; ни одна из развивающихся стран этим похвастать не может. Аналогично развивается и ситуация с вырубкой лесов: за последние 20 лет площадь лесов сократилась в Танзании почти на 24%, в Индонезии — на 22%, в Бразилии — более чем на 9%30. Деревья уничтожаются, уходят грунтовые воды, ухудшаются условия ведения сельского хозяйства. Все это приводит к углублению социальных и политических проблем, ведет к новым глобальным вызовам.

Мировое сообщество обязано принимать более решительные меры в противостоянии этим угрозам. Вплоть до наших дней сохранение экологических систем считалось прерогативой национальных государств; этот подход нуждается в пересмотре. Было бы целесообразно обсудить на международном уровне возможность объявлять отдельные территории критически важными для сохранения глобального экологического баланса и фактически устанавливать (разумеется, с согласия той страны, на территории которой они находятся) над ними режим международного контроля — либо для их рекультивации, либо для сохранения существующих экосистем. В последнем случае можно было бы даже рассмотреть вопрос о формировании глобального экологического фонда, из средств которого могла бы выделяться помощь тем странам, которые будут ограничены в использовании своих природных богатств (например, вырубки тех же лесов). Представляется, что время для таких решений пришло.

Наконец, еще одной важной проблемой является создание глобальной системы предупреждения о природных катастрофах. В данном случае речь идет о международном сейсмическом контроле, о специальной системе распространения информации о подземных точках, цунами, лесных пожарах, о вопросах, относящихся к ядерной безопасности. Информация об экологических бедствиях в современной ситуации не может быть секретной или закрытой: в глобальном мире ответы на подобные вызовы способны быть только согласованными на международном уровне.

Российская позиция

Сегодня приходится констатировать, что российская позиция в отношении глобальных гуманитарных проблем выглядит крайне непоследовательной. Наша страна в последние 20 лет оказалась «чемпионом» практически только по одному показателю — по размеру списанных странам «третьего» и «четвертого» мира долгов. Общая сумма таких списаний составила более 90 млрд долл., причем нередко долги прощались государствам, вполне сохранявшим свою платежеспособность^31. Россия выступала крайне непоследовательно по вопросам гуманитарного вмешательства: она практически проигнорировала ситуации в Руанде и Сомали в 1990-е годы; выступила с резким осуждением вмешательства стран НАТО в Сербии в 1999 г. и коалиционного вторжения в Ирак в 2003 г.; затем сама осуществила гуманитарную интервенцию в Южной Осетии в 2008 г.; не выразила ясной позиции по Ливии и сейчас отстаивает статус-кво в Сирии. Общее отношение Российской Федерации к практике борьбы с геноцидом и нарушением прав человека остается весьма настороженным; официальная точка зрения сводится к опасениям того, что такая практика может использоваться для обоснования смены режима в неугодных Западу странах, и потому Россия предпочитает, например, не присоединяться к статуту Международного уголовного суда. Не присоединилась она и к наиболее резонансным конвенциям о запрещении жестоких форм ведения войны, производства и торговли противопехотными минами, и т.д. Практически во всех случаях — от списания долгов до отношения к той или иной стороне в гражданских войнах — Россия выступает с консервативных позиций, поддерживая, как правило, недемократические режимы и не стремясь к формированию единой повестки дня, которая могла бы приблизить международное сообщество к выработке общего и согласованного подхода в отношении основных гуманитарных проблем. Приблизительно такой же подход мы наблюдаем в отношении неконтролируемой миграции и международного криминала, действующего в данной сфере. Россия формально вводит квоты на мигрантов, ужесточает правила их пребывания в стране, но на деле все более активно использует труд нелегальных работников и практически не борется с торговлей людьми. Определенным — хотя и меньшим — консерватизмом отличается позиция России в отношении глобальных экологических проблем. Страна присоединилась к Киотскому протоколу — причем именно ратификация его Россией привела существующий механизм торговли квотами в действие. В то же время российские официальные эксперты не упускают возможности выразить скептическое отношение к самой проблематике климатических изменений, а Россия не предпринимает практически никаких значимых мер по повышению энергоэффективности собственной экономики и применению альтернативных источников энергии.

Все это происходит в условиях, когда Российская Федерация имеет все моральные и политические основания для резкой и плодотворной активизации своей деятельности практически во всех отмеченных сферах.

Экономическое наследство, доставшееся нам от Советского Союза, не должно было бессмысленно растрачиваться. Россия вполне могла обратить обязательства стран-«изгоев» во вполне реальные активы; Ирак, Ангола, Ливия и Сирия — и даже Эфиопия, Мозамбик и некоторые другие страны — остаются платежеспособными, в то время как преимущества политических союзов с их коррумпированными режимами выглядят далеко не очевидными. Именно Россия, имеющая богатый опыт спонсорства несостоятельных режимов и никогда не замеченная в колониальной политике, могла бы выступить инициатором трезвого отношения к экономической гуманитарной помощи и тем самым могла бы помочь Западу преодолеть «комплекс вины» в отношениях со странами периферии. Следствием этого оказалось бы сближение с западным миром и сохранение десятков миллиардов долларов, которые могли быть использованы на экономическую модернизацию и решение социальных проблем.

Россия также могла бы предложить целый ряд инициатив по легитимизации гуманитарных интервенций и борьбы с геноцидом и массовым насилием. В данном случае нам не нужно опасаться того, что подобная доктрина может быть использована против нас самих — вероятность повторения, например, руандийских событий в России стремится к нулю, а меры, согласованные для борьбы с геноцидом, никогда не смогут быть применены против властей, разгоняющих протестные демонстрации. В то же время России важно легитимизировать свои собственные позиции на Кавказе и создать базу для потенциального перспективного вмешательства в «замороженные» конфликты на постсоветском пространстве. Добиться этого можно исключительно через инициирование диалога с западными державами по проблемам режима гуманитарного вмешательства и через создание должного международного механизма.

Совершенно очевидным может стать и лидерство России в сфере регулирования миграционных потоков, борьбы с нелегальной миграцией и с трансграничной организованной преступностью. В отличие от западных держав, Россия сегодня не исповедует принципов, основанных на практике «политкорректности», и потому готова предложить более здравые во всех отношениях подходы к проблеме, которая стремительно обретает всемирное значение. Некоторые предложения в данной сфере уже были сделаны — в частности, в рамках прошлогоднего Мирового политического форума в Ярославле, — но сформулированные как «Ярославский консенсус»32 предложения не получили дальнейшего развития и не были популяризированы российской стороной. В то же время в ближайшие годы ведущие страны мира неминуемо столкнутся с необходимостью определиться в своем отношении к миграционным потокам, и Россия упускает возможность заменить своим реалистическим подходом разнообразные версии доктрины «мультикультурализма».

Наконец, в сфере реакции на усугубляющиеся экологические проблемы российские политики могли бы исходить не только из соображений сиюминутных выгод энергетических компаний, но и из перспективных интересов страны, остающейся главной кладовой природных богатств, чистой воды, лесов и биологического разнообразия в мире. Чем большим в ближайшие годы окажется внимание к экологическим вопросам, тем серьезнее станут и позиции России в мире. В этих условиях в интересах нашей страны присоедениться к большинству экологических конвенций, всемерно содействуя распространению экологической повестки дня и максимально обеспечивая преимущества от снижения энергоёмкости своего собственного валового внутреннего продукта. Россия, как показывает практика, пока не слишком успешна в увеличении производства энергоресурсов (с конца 1980-х годов добыча нефти и газа у нас упала в абсолютном выражении^33, а доля России в мировой добыче этих ресурсов с 1988 по 2009 г. сократилась соответственно с 18,9 до 12,9 и с 28,6 до 17,7%34), и поэтому в ближайшие годы наш экспортный потенциал будет зависеть от формирования в самой стране максимально более экологически эффективной экономики. В такой ситуации оставаться «экологическими скептиками» было бы по крайней мере непродуктивно.

***

«Гуманитарные» вызовы стоят сегодня перед человечеством как никогда остро. Потенциал сотрудничества в данной сфере велик, а лидерства не хватает. Подойдя к ответам на сложившиеся вопросы свободной от идеологических шор, Россия могла бы сформировать богатейшую повестку дня для своих международных инициатив.

Примечания

1 См.: The Least Developed Countries Report 2011. N.Y., Geneva: UNCTAD, 2011. P. 137. Table 9.

2 См.: Sachs J. D. The End of Poverty. Economic Possibilities for Our Time. N.Y.: Penguin Press, 2005. P. 20 (fig. 1-b), 22.

3 См.: The Least Developed Countries Report 2011. N.Y., Geneva: UNCTAD, 2011. P. iv.

4 См.: Meredith M. The State of Africa. A History of Fifty Years of Independence. L., N.Y.: The Free Press, 2005. P. 186–187, 265–266.

5 См.: Lancaster C. Aid to Africa: So Much to Do, So Little Done. Chicago, L.: University of Chicago Press, 1999. P. 41.

6 См.: По данным BP Statistical Review of World Energy 2011. L.: British Petroleum Plc., 2011 (данные за 2007–2010 гг.); Human Development Report 2011. N.Y., Oxford: UNDP. P. 129. Table 1.

7 См.: Lancaster C. Op. cit. P. 41.

8 См.: Our Common Interest: An Argument [The Commission for Africa Report]. L.: Penguin Books, 2005. P. 41.

9 См.: Easterly W. The White Man’s Burden. Why the West’s Efforts to Aid the Rest Have Done So Much Ill and So Little Good. N.Y.: Penguin, 2006. P. 46 (fig. 2), 183 (fig. 22).

10 См.: Rivero O. de. The Myth of Development. The Non-Viable Economies of the 21st Century. L., N.Y.: Zed Books, 2001.

11 Подробнее см. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/genocide.shtml.

12 См.: Wheeler N. J. Saving Strangers. Humanitarian Intervention in International Society. Oxford, N.Y.: Oxford University Press, 2002. P. 78–110; Brown C. Sovereignty, Rights and Justice. International Political Theory Today. Cambridge: Polity, 2002. P. 136–137.

13 См.: The Responsibility to Protect: The Report of the International Commission on Intervention and State Sovereignty. N.Y.: International Development Research Centre Publications, 2001.

14 См. по вопросу о сходстве риторик в обоих случаях: Inozemtsev V. Moscou joue la carte de l’ingerence humanitaire // Courrier international. 2008. № 929. Août 21–28. P. 28.

15 Некоторые авторы предпочитают называть такие образования квазигосударствами (quasi-states) (cм.: Jackson R. H. Quasi-States: Sovereignty, International Relations and the Third World. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. P. 21–22) или неуправляемыми, погруженными в хаос территориями (ungovernable chaotic entities) (см.: Rivero O. de. The Myth of Development. The Non-Viable Economies of the 21st Century. L., N.Y.: Zed Books, 2001. P. 147).

16 Подробное описание этого механизма см. в: Inozemtsev V. and Karaganov S. Imрerialism of the Fittest // The National Interest. 2005. No 80. Summer. P. 74–80.

17 Некоторые отечественные исследователи рассматривают данные возможности в контексте концепции «ограниченного суверенитета» (см., напр.: Кузнецова Е. Проблема ограничения суверенитета в мировой политике. Дисс. ... канд. Полит. наук. М.: Ин-т Европы РАН, 2011).

18 Подробнее см.: Иноземцев В. Гуманитарные интервенции: Понятие, задачи, методы осуществления // Космополис. 2005. Веснаю № 1 (11). С. 11–23.

19 См.: World Migration Report 2011. Geneva: International Organization for Migration, 2011. P. 49.

20 Начиная с первой половины 2000-х годов, среди 10 стран, поставляющих наибольшее число мигрантов в США, нет ни одной, представляющей страны «Севера» (см.: Daniels R. and Graham O. L. Debating American Immigration, Lanham (Md.), Boulder (Co.). N.Y.: Rowman & Littlefield Publishers, 2005. P. 74–75).

21 См., напр.: Sarrazin Th. Deutschland schafft sich ab. Berlin: DVA Sachbuch, 2010.

22 См.: Naím M. Illicit. How Smugglers, Traffickers, and Copycats are Hijacking the Global Economy. N.Y., L.: Doubleday, 2005. P. 88–89, 101.

23 См.: Napoleoni L. Rogue Economics. N.Y., L., Melbourne, Toronto: Seven Stories Press, 2008. P. 2.

24 См.: Pollard N. UN report puts world’s illicit drug trade at estimated $321b // The Boston Globe. 2005. June 30.

25 См.: Napoleoni L. Terror, Inc. Tracing the Money Behind Global Terrorism. L.: Penguin, 2004. P. 267.

26 См.: Naím M. The Five Wars of Globalization. // Foreign Policy. 2003. No 134. January/February.

27 См., напр., работы Б. Ломборга и его сторонников (Lomborg B. The Skeptical Environmentalist. Measuring the Real State of the World. Cambridge: Cambridge University Press, 2001; Lomborg B (ed.) Solutions for the World’s Biggest Problems: Costs and Benefits. Cambridge: Cambridge University Press, 2007 и др.).

28 См.: Sample I. Global food crisis looms as climate change and population growth strip fertile land // The Guardian. 2007. August 31.

29 См.: Water for Food, Water for Life: A Comprehensive Assessment of Water Management in Agriculture. L.: Earthscan, and Colombo: International Water Management Institute, 2007. P. 9–11.

30 Рассчитано по: State of the World’s Forests 2011. Rome: FAO, 2011. Table 2. P. 108–118.

31 См. Иноземцев В. Оплот изгоев // Огонёк. 2011. 21 ноября. С. 20–21.

32 См. Итоговое заявление Мирового политического форума (Ярославский консенсус) // Мировой политический форум 2011: Итоги. М., 2011. С. 15.

33 По данным BP Statistical Review of World Energy 2011. L.: British Petroleum Plc., 2011 (данные за 1988 и 2010 гг.).

34 См.: Иноземцев В. Газовый фронт // Вокруг света. 2010. № 12 (2843). С. 121.

А. В. Торкунов

Образование как инструмент «мягкой силы» во внешней политике России
(2012–2020)

...Не империя, а культурное продвижение; не пушки, не импорт политических режимов, а экспорт образования и культуры помогут создать благоприятные условия для российских товаров, услуг и идей. Мы должны в несколько раз усилить образовательное и культурное присутствие в мире — и на порядок увеличить его в странах, где часть населения говорит на русском или понимает русский^1.

В. В. Путин. Россия и меняющийся мир, 2012.

Новый ресурс лидерства в современном мире

Центральная задача внешней политики любого государства заключается в укреплении его позиций и авторитета на международной арене, создании благоприятных внешних условий для долгосрочного социально-экономического развития страны. Внешнеполитический инструментарий реализации данной задачи меняется от одной эпохи к другой. В XX в. в условиях биполярного мира доминирующей тенденцией было наращивание государствами в первую очередь «жесткой силы» — военной и экономической мощи.

На современном этапе мирового развития под влиянием процессов глобализации и в условиях формирования новой «полицентричной системы международных отношений» на передний план в качестве главных факторов влияния государств на мировую политику, наряду с военно-политическим весом и экономическими ресурсами, выдвигаются факторы «мягкой силы»: достижения государств в области культуры и искусства, науки, технологий, образования и т.д.2

«Мягкая сила» — это «способность государств привлекать других на свою сторону, добиваясь поддержки собственной повестки дня в международных отношениях путем демонстрации своих культурно-нравственных ценностей, привлекательности политического курса и эффективности политических институтов»3. Данная стратегия включает в себя такие инструменты позиционирования страны на международной арене, как экспорт образования, продвижение языка и распространение национальных культурных ценностей.

В современном мире лидерство в мировой политике все больше определяется способностью государства «направленно развивать» своего соседа или конкурента^4. Кроме того, в условиях переходного состояния политической системы мира резко обострилась борьба за право определять ценностную, нормативную составляющую мирового порядка. Конкуренция ценностей и моделей общественного, государственного и социально-экономического развития — один из ключевых трендов начала нового тысячелетия.

Сегодня такое лидерство невозможно без опережающего развития человеческого потенциала — основы формирования новой экономики знаний. Поэтому многие быстро развивающиеся государства (Бразилия, Россия, Индия и Китай) в процессе перехода к инновационной модели экономики особое внимание уделяют модернизации и интернационализации национальных систем образования^5. Только развитая система образования, отвечающая требованиям, предъявляемым инновационной высокотехнологичной экономикой, и интегрированная в международное образовательное и научное пространство, способна стать одним из важнейших конкурентных преимуществ современной России в «мировой борьбе за умы» и привлечь в страну наиболее талантливых иностранных студентов.

Предоставление образовательных услуг иностранным студентам является одним из важнейших инструментов «мягкой силы» государства. В студенческие годы у молодых людей формируются определенные ценности и взгляды. Творчески мыслящие и любознательные студенты из других стран в ходе своего обучения активно изучают язык принимающей страны и с искренним интересом знакомятся с достижениями науки и культуры. Такие студенты приобретают ценный социальный капитал и, вернувшись на родину с новым багажом накопленных знаний, связей, симпатий и новых друзей, как правило, становятся эффективными проводниками языка и культуры той страны, где учились. В итоге эффективность воздействия на внешний мир с помощью национального образования как инструмента «мягкой силы» оказывается гораздо выше, чем с помощью военных или иных рычагов давления.

В то же время не стоит забывать, что сегодня значительно обострилась конкуренция между национальными университетскими системами и учебными центрами. Практически все вузы без исключения участвуют в гонке за лучшими абитуриентами. Так, в России вузы конкурируют уже не только между собой, но и с зарубежными вузами, в том числе с элитными учебными заведениями США и Великобритании, где образование стоит достаточно дорого, а также с вузами Центральной и Восточной Европы, где образование, наоборот, очень дешевое.

При этом мы должны реально понимать, что российская высшая школа при всех ее замечательных национальных традициях, при том опыте, который был накоплен, находится сегодня в системе координат общемирового образовательного пространства. А что это значит? Это значит, что нужно развивать многоплановые связи с зарубежными вузами, в том числе создавать сетевые университеты, развивать обменные программы с зарубежными вузами-партнерами, привлекать зарубежных преподавателей и студентов, публиковать результаты научных исследований профессорско-преподавательского состава в ведущих зарубежных журналах^6.

Ускорение интернационализации в сфере высшего образования в условиях глобализации

За последние три десятилетия количество студентов, обучающихся за пределами своей страны (или «мобильных студентов», согласно классификации ЮНЕСКО), возросло более чем в четыре раза (с 0,8 млн человек в 1975 г. до 3,7 млн человек в 2009 г.). В период с 1975 по 2004 г. ЮНЕСКО отмечает три наиболее заметных подъема международной студенческой мобильности. Во время первого подъема (1975–1980 гг.) общее число мобильных студентов увеличилось на 30% — с 0,8 до 1,04 млн человек. Следующий подъем наблюдался с 1989 по 1994 г., когда количество мобильных студентов увеличилось на 34%. С 1999 по 2004 г. произошел третий подъем — на 41%7.

В последние десять лет международная студенческая мобильность продолжала расти. В 2007 г. общемировая численность иностранных студентов составляла 2,8 млн человек, а в 2009 г. — 3,7 млн человек. Согласно прогнозам, к 2020 г. международная студенческая мобильность достигнет 5,8 млн человек и 8 млн человек — к 2025 г.8. Возможно, сегодня мы можем наблюдать четвертую волну «интернационализации высшего образования», которая является отражением современных процессов глобализации и интернационализации в экономике и в обществе^9.

Международная мобильность студентов стимулируется различными программами (в Европе наиболее известные программы — это «Эразмус», «Сократ», «Нордплюс») и может принимать различные формы: от полной программы обучения в вузах другой страны до участия в отдельных языковых программах. Международной академической мобильности способствуют также специализированные службы содействия экспорту образовательных услуг и академическому обмену преподавателей и студентов, такие как французские «Edu France», «Egide» или немецкая DAAD.

В результате процессов глобализации и интернационализации образования за последние десятилетия значительно усилилась социальная, экономическая и политическая роль университетов. Широкую популярность во всем мире получила так называемая модель глобального научно-исследовательского университета (global research university), в рамках которой университеты становятся активными игроками не только в производстве новых знаний, но и в их распространении и использовании через инновационную деятельность^10.

Кроме этого, в последние пятнадцать лет возникли новые формы интернационализации, характеризующиеся трансграничной мобильностью вузов или их программ. Программная мобильность включает в себя дистанционные курсы обучения, предлагаемые зарубежными вузами, или совместные курсы и программы. Мобильность вузов предполагает открытие зарубежных кампусов университетами или учреждение совершенно нового вуза с привлечением капитала зарубежного университета^11.

Вовремя осознав преимущества влияния на мир через образование, североамериканские университеты стали мировыми лидерами по привлечению иностранных студентов. По данным ЮНЕСКО, в 2007 г. вузы США приняли наибольшее количество иностранных студентов — 595 900 человек, 21,3% от общего числа иностранных студентов в мире. Значительное количество иностранных студентов обучалось в Великобритании — 351 500 человек (соответственно 12%). Третье место принадлежит Франции — 246 600 человек (9%), за тройкой лидеров следуют Австралия — 211 500 человек, Германия — 206 900 человек, Япония — 125 900 человек, Канада — 68 500 человек, Южная Африка — 60 600 человек, Россия — 60 300 человек и Италия — 57 300 человек^12.

На эти 11 государств приходится 71% мобильных студентов в мире, из них 62% обучается в первых шести странах. Большинство стран из этого списка одновременно являются странами-поставщиками иностранных студентов: Германия (77 500), Япония (54 500), Франции (54 000), США (50 300), Канада (43 900) и Россия (42 900). Наибольшее число студентов за рубеж посылает Китай (почти 421 100), Индия (153 300) и Республика Корея (105 300).

Крупным поставщиком «молодых умов» для США сегодня является Азия. Половина иностранных студентов, обучающихся в американских университетах, являются выходцами из Индии, Китая, Тайваня, Южной Кореи и Японии. Кроме политического влияния, обучение зарубежных студентов приносит США значительную экономическую прибыль. Важную роль в привлекательности американского образования играет английский язык, который является языком международного общения. Кроме этого, в США есть «разрешительная практика», которая позволяет иностранным студентам, получившим образование в США, в течение одного календарного года постоянно проживать на территории США без оформления дополнительных въездных документов и работать в университетах, некоммерческих исследовательских организациях или в частном секторе. Таким образом, любой иностранный гражданин, окончивший американский университет, может получить в США еще опыт работы по специальности^13.

Важным условием в распределении иностранных студентов по мировым образовательным центрам являются не только привлекательность той или иной образовательной системы, но и неакадемические факторы, такие как стоимость проживания, условия получения виз, гражданства после окончания университета, уровень толерантности общества в принимающей стране и условия интеграции в него. Как утверждается в исследовании опыта иностранных студентов в Новой Зеландии, проводимого ежегодно министерством образования этой страны, перечисленные факторы становятся определяющими для иностранных студентов при выборе страны для получения высшего образования^14.

Особого внимания заслуживает политика ЕС (Болонский процесс), направленная на создание Европейского пространства высшего образования. Этот процесс изначально имел два измерения: внутреннее и внешнее. Внутриевропейская задача Болонского процесса состояла в повышении качества высшего образования в Европе (в начале 1990-х годов наметилось определенное отставание в этой сфере от США и Австралии); в повышении эффективности образовательной деятельности университетов для нужд экономики, основанной на знаниях; и в формировании новой идентичности — «европейского студента» (а не немецкого, французского и т. д.).

Внешнее измерение Болонского процесса направлено на конкурентную борьбу за лучших студентов и преподавателей на международном образовательном рынке посредством повышения привлекательности европейской системы высшего образования, а также перехода от «европеизации» к «интернационализации» (до 1990-х годов эти понятия совпадали) образования в Европе^15.

Потенциал «мягкой силы» России в процессе интернационализации высшего образования

Образовательный потенциал России традиционно считается одним из важнейших ресурсов развития страны: «Главная надежда России — это высокий уровень образования населения, и прежде всего — нашей молодежи. Это именно так — даже при всех известных проблемах и нареканиях к качеству отечественной образовательной системы. Среди наших граждан в возрасте 25–35 лет высшее образование имеют 57 процентов — такой уровень кроме России отмечен всего в 3 странах мира: в Японии, Южной Корее и Канаде. Взрывной рост образовательных потребностей продолжается: в следующем поколении (15–25 лет) впору говорить о всеобщем высшем образовании — его получает или стремится получить более 80 процентов юношей и девушек»16.

Еще с советских времен Россия имеет богатый опыт в области привлечения зарубежных студентов. Надо отметить, что Советский Союз долгое время успешно использовал высшее образование в качестве инструмента геополитики и «идеологического оружия» в условиях блокового противостояния и холодной войны, еще задолго до возникновения самого понятия «мягкой силы».

Однако после распада СССР доля России в международном рынке образовательных услуг постоянно снижается. По данным ОЭСР, в 2004 г. Россия принимала 3% от общего количества иностранных студентов, а в 2007 г. — только 2%. Это не только упущенная экономическая выгода, но и упускаемые политические возможности «мягкого» влияния России на международной арене. Если в течение ряда лет Советский Союз занимал второе место по числу обучающихся иностранных студентов в мире (после США), то сейчас Россия находится лишь на девятом месте. В настоящее время Россия привлекает в основном группы студентов из развивающихся стран и стран СНГ и Азии. Наибольшее количество иностранных студентов приезжают из Казахстана, Китая, Киргизии и Белоруссии, Индии, Вьетнама, Узбекистана, Таджикистана, Армении и Украины.

Конкурентоспособность российской системы образования может быть повышена за счет реализации эффективной стратегии экспорта образовательных услуг. Исходя из таких приоритетных направлений внешней политики России, как поддержка соотечественников, создание благоприятных условий для строительства Союзного государства и укрепления ЕврАзЭС как центра экономической региональной интеграции, одной из приоритетных целей политики России является усиление роли России как главного образовательного центра в СНГ^17. Именно на пространстве СНГ Россия обладает существенным преимуществом для привлечения иностранных учащихся (соотношение цены и качества образования, язык обучения, репутация университета, географическая близость).

Интернационализация российской системы образования в рамках общего европейского пространства высшего образования будет определяться развитием отношений России и Европейского союза, включая последовательное формирование общих пространств в сферах экономики, внешней и внутренней безопасности, образования, науки, культуры.

Развитие отношений с США и Канадой, а также двусторонних и многосторонних отношений с Бразилией, Индией и Китаем, в том числе в рамках БРИК, создаст дополнительные возможности для укрепления экспортного потенциала российской системы образования на мировом рынке услуг образования и интеграции российского образования в мировое образовательное пространство^18.

Перспективным направлением сотрудничества в сфере образования может стать Азиатско-Тихоокеанский регионе, с учетом укрепления Шанхайской организации сотрудничества (ШОС), продвижения ее инициативы по созданию сети партнерских связей между всеми интеграционными объединениями.

Надо отметить, что у России есть положительный опыт в области создания сетевого университета стран СНГ (в формате магистратуры). Целью его создания является разработка и внедрение аналога программы «Эразмус Мундус» в рамках единого образовательного пространства государств-участников СНГ. В 2008 г. инициатором проекта выступил РУДН. В консорциум Сетевого университета вошли 16 ведущих вузов из 8 стран: Армении, Беларуси, Казахстана, Кыргызстана, Молдовы, России, Таджикистана и Украины. Проект направлен на развитие сотрудничества и межвузовских связей в сфере высшего образования на территории стран СНГ. Получив базовое образование в своем вузе — в Казахстане, Киргизии или Белоруссии, студенты из стран СНГ затем обучаются в магистратуре в России — в РУДН, МГУ, МГИМО и других университетах.

Есть такой же университет ШОС, где также на паритетных началах ведется совместная работа между российскими, китайскими и казахстанскими университетами. С учетом положительного опыта университета ШОС перспективным проектом могло бы стать создание Евразийского университета, который бы готовил специалистов, в том числе и в области интеграции для стран Евразийского союза. Это особенно важно для России, так как речь идет о соседних государствах, объединенных общим историческим прошлым, значительная часть населения которых говорит на русском языке.

В российских вузах пока мало реализуется совместных образовательных программ, в том числе на иностранных языках, совместных международных исследований, направленных на интернационализацию содержания программ обучения. В связи с этим еще одним очень важным направлением является создание двусторонних и многосторонних программ с зарубежными университетами, и особенно совместных магистерских и аспирантских программ с ведущими университетами Европы. Выпускники данных программ получают дипломы сразу двух, а иногда и трех университетов, проходя обучение как в России, так и в партнерских университетах за рубежом. Подобное приобщение сразу к нескольким школам национального образования значительно повышает человеческий капитал и конкурентоспособность студентов.

Российские университеты должны чувствовать себя частью международного образовательного пространства, чтобы эффективно развиваться и конкурировать за лучшие умы и квалифицированные кадры. Однако отнюдь не все российские вузы могут сегодня активно участвовать в интернационализации высшего образования. Проблема здесь часто связана с языковым барьером и касается в основном региональных вузов. Сеть академических и студенческих обменов возможна сегодня только в том случае, если наши преподаватели, доценты и профессора владеют иностранным языком, свободно читают лекции, проводят семинары, могут оценить работу, подготовленную зарубежным студентом, и подготовить нашего студента к тому, чтобы он на иностранном языке осваивал материал.

Между тем, важным фактором интернационализации высшего образования является язык, на котором ведется преподавание. Наиболее привлекательными для иностранных студентов считаются англоязычные программы. Учитывая это обстоятельство, ряд европейских стран, таких как Германия, Италия, Нидерланды, Дания и даже Франция стали практиковать учебные программы на английском языке. Другими словами, преподавание на иностранном языке — это уже не роскошь, а необходимость поддержания конкурентоспособности вуза.

Влияние университетских рейтингов на привлекательность высшего образования в России

Университетские рейтинги стали неотъемлемой частью глобальной системы высшего образования. Они выполняют важные функции: обеспечивают коммуникацию, передают потребителям услуг высшего образования информацию о деятельности вузов, являются инструментами обеспечения транспарентности и укрепления репутации вузов на национальном и международном уровнях.

Появление и популярность этих инструментов — яркое подтверждение нарастающей конкуренции среди университетов за таланты и источники финансирования. Стремление университетов улучшить свои позиции в рейтингах неизбежно ведет к усилению конкуренции. Положительной стороной данного процесса является то, что он ставит перед руководством амбициозные цели, стимулирует к модернизации всей системы управления университетами, заставляет постоянно совершенствоваться, улучшать показатели деятельности.

Утверждению ведущих российских университетов в качестве лидеров на международной арене образовательных услуг препятствуют их слабые позиции в международных университетских рейтингах, таких как академический рейтинг университетов мира (Шанхайский рейтинг, Academic Ranking of World Universities), всемирный рейтинг университетов (QS World University Ranking), рейтинг университетов мира Таймс (The Times Higher Education World University Ranking). В 2011–2012 гг. ни один российский университет не вошел в список 100 лучших вузов репутационного мирового рейтинга World Reputation Rankings британской газеты The Times.

Понятно, что российские университеты не всегда «комфортно» чувствуют себя в давно установившейся системе индикаторов и разного рода показателей зарубежных рейтинговых агентств, в том числе по причинам, находящимся вне компетенции самих университетов. Отсюда — часто звучащие призывы создать свои национальные рейтинги, критически относиться к зарубежным оценкам. Спору нет, национальные рейтинги нужны, в том числе, чтобы на равных вести разговор о выработке более объективной и сущностной оценки высшего образования. При таком подходе список первой сотни претерпел бы изменения. Но делать вид, что российская высшая школа живет в какой-то особой ценностной системе координат в условиях глобальной конкуренции на рынках образовательных услуг было бы контрпродуктивно.

Подписание Постановления Правительства РФ от 25 апреля 2012 г. о признании Россией зарубежных дипломов о высшем образовании, ученых степеней и званий вновь вызвало большую дискуссию вокруг рейтингов, так как одним из критериев признания диплома, выдаваемого зарубежным вузом, стало вхождением этого вуза в топ-300 хотя бы одного из трех рейтингов. Кроме этого, президентом Российской Федерации был подписал указ «О мерах по реализации государственной политики в области образования и науки», в котором речь идет том, чтобы к 2020 г. не менее пяти российских вузов попали в первую сотню ведущих мировых университетов согласно мировому рейтингу университетов^19.

Большая часть индикаторов, используемых в этих глобальных рейтингах, включает оценку исследовательской деятельности в основном по показателям публикационной активности вузов в рецензируемых международных журналах (входящих в списки Web of Science, Scopus), соединяя показатели образовательной и исследовательской деятельности вуза в одном агрегированном показателе. Однако российские вузы до сих пор недостаточно интегрированы в глобальную систему публикаций в международных изданиях. Чтобы увеличить международное научное цитирование мы должны активнее включиться в процесс интернационализации научной деятельности, в том числе за счет увеличения международной академической мобильности, стажировок в зарубежных научных и международных центрах, публикации результатов научных исследований, в том числе в соавторстве с иностранными учеными, в ведущих зарубежных журналах. Кроме этого, привлечение к работе в российских вузах на долгосрочной основе иностранных ученых, активно публикующих результаты своих исследований в зарубежных рецензируемых журналах, могло бы также способствовать повышению уровня интернационализации России.

***

Российская система образования может стать эффективным инструментом внешней политики. В первую очередь данный инструмент «мягкой силы» должен быть направлен на абитуриентов постсоветского пространства. В перспективе, при условии выполнения поставленных президентом В.В. Путиным задач перед российской высшей школой, мы можем претендовать на частичное перенаправление студенческих потоков из крупнейших мировых демографических центров — Китая и Индии — в российские вузы. При этом важнейшая задача повышения качества и интернационализации национальной системы высшего образования может эффективно решаться за счет более глубокой интеграции вузов России в общемировое образовательное пространство, прежде всего в рамках Болонского процесса.

При этом следует учитывать, что эффективность высшего образования как инструмента «мягкой силы» можно оценить только в долгосрочной перспективе. Культура и ценности распространяются и укореняются постепенно, однако глубоко и надолго. Поэтому следует набраться терпения и упорно трудиться, повышая эффективность этого инновационного внешнеполитического инструмента.

Примечания

1 См.: Путин В. Россия и меняющийся мир // Российская газета. 2012. 27 февраля. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.rg.ru/2012/02/27/putin-politika.html.

2 См.: Приложение № 1 к Концепции внешней политики Российской Федерации. Основные направления политики Российской Федерации в сфере международного культурно-гуманитарного сотрудничества (2010 г.)

3 Nye J. The Means to Success in World Politics. N.Y., 2004.

4 См.: Богатуров А. Д. Лидерство и децентрализация в международной системе // Международные процессы. 2006. Т. 4. № 3 (12). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://intertrends.ru/twelfth/001.htm.

5 Концепция долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации на период до 2020 года (2008 г.).

6 Подробнее см.: Пресс-конференция с А. В. Торкуновым. Как университетам России добиться признания на глобальном рынке высшего образования // РБК ТВ. 2012. 23 мая. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://top.rbc.ru/pressconf/23/05/2012/651297.shtml.

7 См.: Всемирный доклад по образованию 2006. Сравнение мировой статистики в области образования — Институт статистики ЮНЕСКО. Монреаль, 2006. С. 32–34.

8 Тремблэй К. Интернационализация: Формирование стратегий в национальном контексте // Вестник международных организаций. 2010. № 3 (29). С. 117.

9 См.: How many students study abroad? // OECD Factbook 2011–2012. Economic, Environment and Social Statistics. 2011. P. 214.

10 См.: Концепция развития научно-исследовательской и инновационной деятельности в учреждениях высшего профессионального образования Российской Федерации на период до 2015 года (2010 г.).

11 Тремблэй К. Интернационализация: Формирование стратегий в национальном контексте // Вестник международных организаций. 2010. № 3 (29). С. 116.

12 См.: Global Education Digest 2009: Comparing Education Statistics Across the World. The UNESCO Institute for Statistics, 2009. P. 36–37.

13 Исследовательские университеты США: Механизм интеграции науки и образования / Под ред. проф. В. Б. Супяна. М.: Магистр, 2009. С. 220.

14 См.: Ministry of Education. Research Findings // The Experiences of International Students in New Zealand: Report on the results of the National Survey. May 2008. P. 44. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.educationcounts.govt.nz/__data/assets/pdf_file/0003/23925/Report_2007_5_research_findings.pdf.

15 См.: Corbett A. Universities and the Europe of Knowledge. Ideas, Institutions and Policy Entrepreneurship in European Union Higher Education Policy, 1955–2005. Palgrave Macmillan, 2005.

16 См.: Путин В. В. Россия сосредотачивается — вызовы, на которые мы должны ответить // Российская газета. 2012. 16 января. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.rg.ru/2012/01/16/statya.html.

17 Концепция государственной политики Российской Федерации в области подготовки национальных кадров для зарубежных стран в российских образовательных учреждениях (2002 г.). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.russia.edu.ru/information/legal/law/inter/conception/.

18 Проект Концепции экспорта образовательных услуг Российской Федерации на период 2011–2020 гг. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://russia.edu.ru/information/analit/official/3783/.

19 Указ Президента Российской Федерации от 7 мая 2012 г. № 599 «О мерах по реализации государственной политики в области образования и науки» // Российская газета. 2012. 09 мая. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.rg.ru/2012/05/09/nauka-dok.html.

А. В. Фененко

Перспективы развития
российско-американских отношений
(прогноз 2012–2020)

В российско-американских отношениях существует интересная закономерность. Лидеры России и США каждые пять-шесть лет торжественно объявляют об окончании «холодной войны». Спустя несколько лет стороны — Москва и Вашингтон — оказывались, однако, в состоянии нового военно-политического кризиса. Российские и американские представители опять начинали переговоры о контроле над вооружениями и партнерстве, после чего цикл сближения / расхождения повторялся заново.

Неудача всех предшествующих попыток российско-американского сближения позволяет сделать два вывода. Первый: проблемы в двусторонних отношениях вызваны не злой волей лидеров России и США, а более глубинными причинами. Второй: высокий уровень конфликтности в российско-американском взаимодействии обусловлен не столько наследием холодной войны, сколько наличием системных противоречий. Возникают вопросы: что определяет конфликтность российско-американских отношений и можно ли прогнозировать, а в идеале и корректировать, циклы роста / снижения взаимной напряженности на среднесрочную перспективу до 2020 г.?

1. Эволюция российско-американских отношений

Такая закономерность не случайна. Материально-техническая основа российско-американских отношений почти не изменилась со времен холодной войны. Взаимодействие России и США, как в прошлом отношения СССР и США, строятся на базе взаимного ядерного сдерживания и логике взаимно гарантированного уничтожения. Развитие экономических связей по-прежнему блокировано «поправкой Джексона–Веника» 1974 г. и малым объемом внешней торговли. Такая система неизбежно воспроизводит логику военно-политической конфронтации в двусторонних отношениях.

Цикличный характер был присущ советско-американским отношениям после 1945 г.. В них отчетливо прослеживаются периоды, когда Москва и Вашингтон пытались вести диалог в стратегической сфере, свертывали переговорный процесс, балансировали на грани военно-политической конфронтации и снова пытались начать диалог. Эту логику унаследовали и российско-американские отношения. Недолгие периоды «сближения» России и США были связаны с диалогом в стратегической сфере; периоды «расхождения» — с невозможностью договориться о правилах ревизии стратегической стабильности.

Первая попытка российско-американского сближения охватывала период 1991–1993 гг. После распада Советского Союза российское руководство во главе с Б. Н. Ельциным (1991–1999) хотело добиться:

- признания России в границах РСФСР 1991 г.;

- вывоза ядерного оружия (ЯО) с территории республик бывшего СССР;

- получения международного признания в борьбе с Верховным советом.

В рамках Кэмп-Дэвидской декларации (3 февраля 1993 г.) президенты Б. Н. Ельцин и Дж. Буш-старший заявили о намерении построить «союз новых партнеров». В Вашингтонской хартии (17 июня 1992 г.) фиксировалось намерение сторон построить «общую систему безопасности от Ванкувера до Владивостока». Но США были готовы поддержать Б. Н. Ельцина только при условии глубокого сокращения советского военного (прежде всего, ядерного) потенциала. Поэтому после решения трех ситуативных задач в двусторонних отношениях начал накапливаться конфликтный потенциал .

«Малая конфронтация» России и США конца 1990-х годов стала закономерным результатом взаимного разочарования сторон друг в друге. Соединенные Штаты поддержали Б. Н. Ельцина в его противостоянии с Верховным Советом (1993) и КПРФ (1996). Отказ Б. Н. Ельцина от продолжения сокращения вооружений был воспринят в Вашингтоне как нарушение негласных условий «сделки» начала 1990-х годов. За действиями США Москва видела попытку произвести революцию в системе мирового управления: снизить роль ООН за счет возвышения тандема «Большая семерка—НАТО». Под воздействием этих факторов российские стратегические ядерные силы (СЯС) стали рассматриваться как гарантия безопасности России от потенциально враждебных действий со стороны Соединенных Штатов.

Вторая попытка сближения охватывала период 2001–2003 гг. В его основе лежала необходимость предотвратить коллапс системы контроля над вооружениями. Такая угроза стала реальностью после отказа России ратифицировать Договор СНВ-2^1 и объявления администрацией У. Клинтона о намерении выйти из Договора по ПРО. Психологическим фоном для переговоров стало взаимодействие сторон в рамках антитеррористической операции в Афганистане на рубеже 2001–2002 гг.

Москва согласилась с выходом США из Договора по ПРО и запустила совместные с НАТО программы по развитию систем ПВО и ПРО ТВД. Администрация Дж. Буша-младшего со своей стороны подписала с Россией Договор о сокращении стратегических наступательных потенциалов (СНП) (2002 г.) и Московскую декларацию о стратегическом партнерстве, в соответствии с которой обязались консультироваться Москвой по всем вопросам развертывания систем ПРО.

Но провозглашенная администрацией Дж. Буша-младшего стратегия «односторонних действий» вызывала опасения в Москве. В российско-американских отношениях нарастала конфронтация. В Мюнхенской речи 10 февраля 2007 г. президент В. В. Путин заявил, что в случае развертывания «третьего позиционного района ПРО» и продолжения расширения НАТО на Восток Москва может принять ответные меры военного характера. Последующие полтора года между сторонами шла «встречная эскалация по проблемам ПРО и ДОВСЕ. «Пятидневная война» вокруг Южной Осетии (август 2008 г.) с вовлеченностью в нее России и США стала финалом «малой» конфронтации конца 2000-х годов.

Третья попытка сближения охватывает так называемый период «Перезагрузки» 2009–2011 гг. В ее основе лежали объективные причины: (1) опасность коллапса режима контроля над вооружениями, (2) необходимость снижения угрозы военного столкновения России и США и (3) стремление администрации Барака Обамы выяснить, на каких условиях Москва готова к крупному сокращению стратегического потенциала.

На протяжении первых полутора лет политика «Перезагрузки» была относительно успешной. России и США удалось заключить Договор СНВ-3 (Пражский договор) и ввести в действие «Соглашение о сотрудничестве в сфере мирного использования атомной энергии» («Соглашение 1, 2, 3»). Стороны расширили сотрудничество по Афганистану — вплоть до создания в Ульяновске транспортно-логистического центра для транзита натовских грузов. США приостановили процесс расширения НАТО на постсоветское пространство и развертывание «третьего позиционного района» ПРО на территории Польши и Чехии. Москва стала взаимодействовать с США по вопросам ядерной программы Ирана, а Вашингтон снизил степень американского вмешательства во внутриполитические процессы в странах СНГ, прежде всего на Украине.

Но к середине 2010 г. в политике «Перезагрузки» наметились проблемы. У сторон возникли разногласия по трактовке преамбулы Договора СНВ-3, которая фиксировала взаимосвязь переговоров по ПРО/СНВ. Россия разработала проект дополнительного протокола к СНВ-3, касающийся ПРО. Белый дом предложил Москве подписать декларацию о сотрудничестве в сфере ПРО. Но за минувшие 15 лет Россия и США подписали как минимум пять подобных деклараций, которые выполнены не были. На Вашингтонском саммите 24 июня 2010 г. соглашения по ПРО достигнуто не было. Президенты Б. Обама и Д. А. Медведев ограничились совместным заявлением о намерении сотрудничать в области наблюдения за пусками баллистических ракет.

В последующие полтора года разрешить проблему ПРО стороны не смогли. На Лиссабонском саммите НАТО 20 ноября 2010 г. Россия и страны альянса договорились искать компромисс в рамках проекта ЕвроПРО. Но 9 января 2011 г. Совет НАТО принял решение, что система ЕвроПРО альянса будет развертываться отдельно от России. Переговоры Совета Россия—НАТО в Сочи (4 июля 2011 г.) не завершились успехом. Провал переговоров по ПРО накануне Чикагского саммита НАТО (май 2012 г.) означал, что поиск компромисса отложен не неопределенный срок.

Параллельно на протяжении 2011–2012 гг. в российско-американских отношениях назревал комплекс противоречий, вызванный:

- отказом России начать переговоры по сокращению тактического ядерного оружия (ТЯО) в Европе;

- недовольством российской стороны операцией НАТО в Ливии;

- расхождением позиций Москвы и Вашингтона по Сирии;

- активизацией с осени 2011 г. политики США в Центральной Азии;

- обострением гуманитарных проблем вроде «дела Магницкого» и «дела Бута».

На официальном уровне Кремль и Белый дом отрицали факт наличия кризиса. Но после демонстративно негативного отношения администрации Б. Обамы к итогам парламентских и президентских выборов в России игнорировать взаимное непонимание стало невозможно. На очереди может оказаться новый виток обновления стратегических потенциалов, который почти всегда сопровождался обострением отношений.

2. Глобальные тенденции развития
российско-американских отношений

На период до 2020 г. общая среда российско-американских отношений будет оставаться конфликтной. Наиболее серьезные проблемы сосредоточены в области стратегической стабильности и связанной с ней проблематикой нераспространения ядерного оружия. Менее значимыми (но не менее конфликтными) будут международно-правовые и энергетические проблемы. Ситуация осложняется тем, что у России и США нет комплекса стабилизирующих экономических связей, как, например, в американо-китайских отношениях. Единственным стабилизирующем фактором российско-американских отношений остается система военно-стратегического паритета. Его поддержание требует, однако, модернизации российского ракетно-ядерного потенциала, что неизбежно создаст новые конфликтные узлы во взаимоотношениях Москвы и Вашингтона.

2.1. Проблема стратегической стабильности

Ключевой проблемой российско-американских отношений остается сохранение стратегической стабильности. Еще в конце 1980-х годов в США возник пласт экспертной литературы о том, что холодная война закончилась не блестяще: советский военный потенциал не был демонтирован по образцу Германии и Японии после Второй мировой войны. Снижение российского военного (особенно, ядерного) потенциала рассматривается как приоритетная задача политики национальной безопасности США.

Россия со своей стороны не стремилась радикально сокращать свой стратегический потенциал. Российская элита рассматривает военный (прежде всего ядерный) потенциал как гарантию от возможных враждебных действий Вашингтона.

Для американской стороны стратегическая стабильность традиционно была связана с определением параметров развития стратегических ядерных сил. Основы концепции стратегической стабильности сформулировал в 1977 г. видный американский эксперт в сфере контроля над вооружениями Пол Нитце. В своем меморандуме для Министерства обороны США он отмечал, что создание СССР нового класса межконтинентальных баллистических ракет (МБР) с разделяющимися головными частями индивидуального наведения (РГЧ ИН) подрывает стабильность в стратегической сфере. Для ее сохранения Нитце советовал, во-первых, уделить на переговорах особое внимание тяжелым МБР и, во-вторых, исключить из переговоров крылатые ракеты как средство компенсации советского превосходства в МБР. С 1981 года администрация Рональда Рейгана предлагала СССР концепцию стратегической стабильности П. Нитце в качестве основы для переговоров.

В российской трактовке «стратегической стабильность» выступает набором условий, снижающих риск начала ядерной войны. До середины 1980-х годов советское руководство критиковало стратегическую стабильность как «буржуазную теорию». В Кремле опасались, что посредством сокращения тяжелых МБР с РГЧ ИН США хотят добиться односторонних преимуществ. Но в конце 1980-х годов ситуация изменилась. Руководство СССР во главе с М. С. Горбачевым (1985–1991) стремилось удержать Вашингтон в режиме стратегического диалога. На встрече в Вайоминге 22–23 сентября 1989 г. министр иностранных дел СССР Э. А. Шеварднадзе и госсекретарь США Дж. Бейкер выработали четыре принципа переговоров по контролю над вооружениями:

- разделить переговоры по наступательным и оборонительным стратегическим вооружениям (т.е. по ПРО и СНВ);

- уделить повышенное внимания проблеме сокращения тяжелых МБР (МБР с РГЧ ИН) как «дестабилизирующего» вида СНВ;

- допустить наличие «возвратного потенциала» (сокращение посредством не уничтожения, а складирования боеголовок);

- исключить крылатые ракеты (т.е. неядерное высокоточное оружие) из переговорного процесса.

Логика Вайомингского компромисса легла в основу российско-американских договоров СНВ-1 (1991), СНВ-2 (1993) и СНП (2002). В 2009 г. ситуация изменилась. Дважды — в Хельсинки (20 апреля 2009 г.) и Амстердаме (20 июня 2009 г) — президент РФ Д. А. Медведев заявил, что Россия будет вести переговоры по СНВ только при условии пересмотра Вайомингского компромисса. Подписанный 8 апреля 2010 г. Договор СНВ-3 (Пражский договор) не только предусматривал снижение потолков СЯС до 1550 блоков у каждой из сторон, но и фиксировал новые правила стратегического диалога:

- cохранение права России и США на наличие «возвратного потенциала»;

- учет проблемы ПРО в структуре стратегического баланса;

- исключение из переговорного процесса неядерного высокоточного оружия;

- отсутствие лимитов на РГЧ ИН;

- отказ от приоритетности переговоров по сокращению тяжелых МБР;

- ослабление системы взаимных инспекций.

Условия «Пражского компромисса» остаются, однако, хрупкими. Стороны по-разному трактуют преамбулу Договора СНВ-3 о взаимосвязи стратегических оборонительных и наступательных вооружений. МИД России рассматривает ее как обязательство Соединенных Штатов вводить ограничения на количество развертываемых систем ПРО. Госдепартамент США видит в ней не более чем параметры будущих переговоров по ограничению вооружений. 23 ноября 2011 г. президент Д. А. Медведев заявил о возможности выхода России из СНВ-3 в случае резкого наращивания потенциала американской системы ПРО. Поэтому центральной повесткой российско-американских отношений на период до 2020 г. останется способность (или не способность) Москвы и Вашингтона договориться о взаимовыгодной ревизии Пражского компромисса.

2.2. Проблема нераспространения ядерного оружия

Конфликтной сферой российско-американских отношений остается проблема нераспространения ядерного оружия. Формально Москва и Вашингтон совместно выступают за укрепление Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО). Фактически между Россией и США сложился комплекс противоречий, связанный с различной политикой в отношении государств-аутсайдеров международной системы нераспространения.

За минувшие двадцать лет в США сформировалась стратегия контрраспространения (counter-proliferation strategy). Она предполагает превентивное изъятие оружия массового поражения у «опасных» (с точки зрения Вашингтона) режимов и предотвращение его попадания в руки транснациональных криминально-террористических сетей. Современная американская политика контрраспространения включает в себя пять вариантов действия:

- «выкуп» ядерной программы у потенциально-опас-ного государства;

- установление контроля над атомными объектами «проблемных» стран;

- частичное признание ядерного статуса нарушителя в обмен на соблюдение им ряда международных соглашений;

- силовые угрозы и нанесение (в крайнем случаев) разоружающих ударов по ядерным и протоядерным объектам «опасных режимов»;

- ужесточение международного контроля над замкнутым ядерным топливным циклом (ЗЯТЦ).

Стратегия контрраспространения требует частичной ревизии условий Договора о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ). Согласно Договору о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО) любое неядерное государство имело право на мирное использование атомной энергии. 11 февраля 2004 г. президент Дж. Буш-младший предложил проект реформы ДНЯО: (1) ввести запрет на поставки технологий ЗЯТЦ, странам, не овладевшим им до 1 января 2004 г.; (2) обязать страны, выходящие из ДНЯО, вернуть МАГАТЭ технологии ЗЯТЦ, (3) принять международный кодекс поведения в сфере мирного использования атомной энергии и (4) повысить статус Всемирной ядерной ассоциации как возможного контролера за рынком расщепляющихся материалов. С 2009 г. эти предложения отстаивает и администрация Б. Обамы в рамках проекта «безъядерного мира» или «глобального нуля». Они созвучны «Плану Баруха» (1946), согласно которому предполагалось передать все компоненты ЗЯТЦ, включая добычу урановой руды, под контроль Комиссии ООН по атомной энергии.

За минувшие пятнадцать лет администрации США утвердили несколько прецедентов реализации стратегии контрраспространения:

1) Ирак: проведение военной операции под предлогом изъятия ОМП у «потенциально опасного» режима;

2) Иран: требование свернуть программу обогащения урана;

3) КНДР: требование ликвидировать ядерные объекты под контролем МАГАТЭ и / или комиссии «пяти держав»;

4) Пакистан: требование допустить американских представителей к управлению ядерным потенциалом этой страны;

5) Индия: частичное признание ее ядерного статуса в обмен на открытие Дели своих гражданских ядерных объектов для МАГАТЭ^2.

Россия, напротив, относится к политике контрраспространения настороженно. Российская общественность не понимает, почему США, позволяя Франции и Германии проводить самостоятельную коммерческую политику в отношении «проблемных» стран, отказывают в этом праве России. Российская сторона подозревает, что под прикрытием риторики о необходимости усиления ДНЯО Соединенные Штаты выдавливают конкурентов с перспективных ядерных рынков. В Москве сильны опасения, что перечисленные выше прецеденты — задел для применения стратегии контрраспространения к России и КНР. На период до 2020 г. сохраняется угроза статусного конфликта, связанного со стремлением Москвы повысить свою роль в международной системе нераспространения, с одной стороны, и неготовностью Вашингтона согласиться с ревизией сложившегося порядка — с другой.

2.3. Проблема реформы системы международного права

На протяжении последних двадцати лет в политике США оформилась тенденция к реформе системы международного права. Предшествующая система, сложившаяся по итогам Второй мировой войны, учитывала преобладание пяти великих держав (США, СССР, Великобритания, Франция, КНР) и как минимум двух сверхдержав с примерно равными военными потенциалами (США, СССР). Окончание холодной войны и распад СССР в 1991 г. не привели к серьезным сдвигам на международно-правовом уровне. Современный мировой порядок действует на основе институтов Ялтинско-Потсдамской системы. Поэтому утверждение американского лидерства требует от США проводить политику реформирования структуры мирового порядка.

Для реализации этих инициатив Соединенные Штаты проводили политику по нескольким направлениями:

- инициирование на международном уровне обсуждения проблемы неэффективности деятельности ООН, особенно — Совета Безопасности ООН;

- создание серии прецедентов действия других организаций, институтов или «клубов» (прежде всего — НАТО или «Группы восьми») без санкции СБ ООН;

- отказ от введения международно-правовых ограничений деятельности США как лидера нового мирового порядка;

- поощрение организации судебных процессов по делу лидеров суверенных государств;

- организация прецедентов, призванных пересмотреть ряд норм международного гуманитарного права ХХ в. (например, нераспространение действия Женевской конвенции о нормах обращения с военнопленными 1929 г. на талибов).

Соединенные Штаты используют при этом ряд механизмов, которые затрагивают российские интересы. Первый — стремление снизить роль Совета Безопасности ООН как ключевого института, ответственного за поддержание международного мира и безопасности. Второй — спекуляции на международном уровне тематикой сталинизма и итогов Второй мировой войны. (Что создает задел для делегитимизации деятельности ООН). Третий — политизация тематики коррупции. Большинство данных о коррупции элит других стран, регулярно вбрасываемых американскими и британскими СМИ, пока не нашли документального подтверждения. Зато они создают политико-психологический фон, в котором лидеры суверенных государств чувствуют себя неуверенно. Проблема реформы международного права будет одной из наиболее конфликтных сфер российско-американских отношений.

2.4. Проблемы энергетической безопасности

Потенциально конфликтной сферой российско-американских отношений остаются вопросы энергетической безопасности. Концепция «энергетической безопасности» была разработана в США после первого «нефтяного шока» 1973 г. Она предусматривала (1) диверсификацию источников энергоносителей, (2) развитие альтернативных отраслей энергетики (прежде всего — атомной энергетики), (3) обеспечение свободного доступа к источника энергоносителей, (4) допустимость использования силы для защиты энергетических интересов. В 1975 г. такое понимание энергетической безопасности стало программой «Группы семи». Договор к Энергетической Хартии (ДЭХ) 1994 г. был призван повязать экспортеров энергоносителей (прежде всего — Россию) комплексом соглашений.

Интеграция России в «Группу семи» изменила ситуацию. Москва с 2005 г. ставит вопрос о реформе понимания энергетической безопасности за счет большего учета интересов экспортеров. На саммите «Группы восьми» в Санкт-Петербурге (15–17 июля 2006 г.) России удалось добиться включения в документы нового понимания энергетической безопасности как обеспечения безопасности всего цикла добычи, транспортировки и распределения энергоносителей. С этого времени в Вашингтоне разрабатываются и апробируются на практике различные варианты противодействия российскому «энергетическому оружию»: от поддержки Украины и Белоруссии в энергетических конфликтах с Россией до поощрения политики Туркменистана по созданию системы экспорта углеводородов в обход Российской Федерации.

В 1970-х годах первенство на энергетическом рынке принадлежало американо-британским компаниям (так называемых «семь сестер»). В 2000-х годах они уступили первенство государственным корпорациям России, КНР, стран Персидского залива, Индии, Индонезии и Бразилии. Отсюда — стремление американского бизнеса играть на разукрупнение конкурентов. У России и США нет также позитивного опыта взаимодействия в энергетической сфере. Совместные проекты («Сахалин-1», «Сахалин-2», «Северный мост») оказались несостоятельными. У российского и американского энергетического бизнеса пока не было опыта достижения компромиссов.

Дополнительным источником напряженности служит «британский фактор». До середины 1980-х годов Великобритания была ведущей энергетической державой зарубежной Европы. Но начавшееся с 1986 г. падение объемов добычи углеводородов в Северном море усилило роль энергетических поставок из СССР/России. Ведущая роль стала переходить к Германии как ключевому транзитному узлу поставок российских углеводородов. Такая тенденция вызывает противодействие Лондона. Британская дипломатия пытается использовать фактор стран Центрально-Восточной Европы для ослабления российско-германского энергетического взаимодействия. Эта политика пользуется всемерной поддержкой Вашингтона.

3. Региональные тенденции развития
российско-американских отношений

Потенциально конфликтной остается ситуация на региональном уровне. У России и США по-прежнему сильны разногласия на региональном уровне, многие из которых унаследованы от периода холодной войны. Именно в регионах опасность российско-американского военного столкновения при определенных условиях может усилиться к началу 2020-х годов. Вместе с тем, на региональном уровне есть ряд стабилизирующих обстоятельств, которые могут создать условия для российско-американского конструктивного взаимодействия.

3.1. Европа

Наибольшие противоречия у России и США сохраняются в Европе. Ведущей организацией зарубежной Европы остается военно-политический блок НАТО, основанный на системе американского присутствия в Европе и предоставлении американских гарантий безопасности европейским союзникам. Между Россией и НАТО возникает «дуга нестабильности» — спорное пространство от Мурманска до Нагорного Карабаха с замороженными или латентными этнополитическими конфликтами.

На протяжении последних 50 лет в Евроатлантике соперничали два подхода к обеспечению безопасности. Атлантический подход фокусировал внимание на важности сохранения американских гарантий безопасности союзникам по НАТО. Евро-атлантический подход признавал американское лидерство в Европе, но стремился ограничить свободу действий Вашингтона через подписание взаимообязывающих соглашений. Элиты США, Великобритании и Нидерландов, Дании и Норвегии отстаивали приоритет атлантизма. Страны континентальной Западной Европы (прежде всего — Франция и ФРГ) выступали сторонниками евроатлантического подходаСоветский Союз с середины 1960-х годов сделал ставку на сотрудничество с евроатлантизмом. Эту тенденцию продолжает и Российская Федерация. Ключевыми российскими инициативами рубежа 2000-х и 2010-х годов стали проекты Договора о европейской безопасности (ДЕБ) и «Евроатлантической инициативы в области безопасности» как механизма неофициального диалога3. Москва стремится ограничить Вашингтон комплексом соглашений, призванных (1) снизить свободу США в вопросах применения силы, (2) создать механизм совместного обсуждения Россией и НАТО проблем европейской безопасности и (3) зафиксировать систему обязательств России и НАТО на случай конфликта с третьими странами. В Вашингтоне опасаются, что посредством подобных соглашений Москва попытается подорвать гарантии Соединенных Штатов перед странами Западной Европы и в конечном счете весь механизм НАТО.

К началу 2010-х годов в Европе наметился кризис евроатлантизма. В странах ЕС происходит ренессанс трансатлантических отношений.

Во-первых, Франция при президенте Николя Саркози (2007–2012) отказалась от концепции голлизма как основы внешней политики. Возвращение Франции в военную организацию НАТО (2009), подписание франко-британской союзной декларации (2010), Ливийская война (2011) и совместное франко-британское выступление по Сирии (2012) доказали, что Париж осваивает роль «младшего» партнера США и Великобритании.

Во-вторых, ослаб запущенный в 1996 г. проект «европейской оборонной идентичности». Летом 2011 г. был распущен ЗЕС. Его планировалось заменить Общеевропейской политикой безопасности и обороны (ОЕПБО). Но страны ЕС пока не сумели согласовать параметры европейских миротворческих сил. Реальной военной основой ЕС становятся франко-британские соглашения 2010 г.

В-третьих, изменился расклад сил в Евросоюзе. После Ливийской войны 2011 г. ведущая роль в ЕС перешла от франко-германского к франко-британскому тандему, который более связан с Вашингтоном, чем проект ОЕПБО.

Новый расклад сил в зарубежной Европе усиливает конфликтный потенциал в российско-американских отношениях. К конфликтным факторам можно отнести:

- стремление США участвовать в урегулировании военно-политических конфликтов на постсоветском пространстве;

- продолжение политики расширения сферы ответственности НАТО;

- развертывание США систем ПРО в зарубежной Европе;

- отсутствие механизмов диалога России и НАТО о сокращении тактического ядерного оружия (ТЯО);

- отсутствие адекватной замены ДОВСЕ;

- включенность британского ядерного потенциала в американскую систему ядерного планирования;

- нежелание Британии и Франции присоединиться к советско-американскому Договору о ликвидации ракет средней и меньшей дальности 1987 г.;

- сохранение конфликтного потенциала в отношениях России со странами Центрально-Восточной Европы, вызванного в том числе историческим наследием.

До 2020 г. напряженность между Россией и США в Европе будет возрастать под воздействием трех обстоятельств. После отказа Франции от политики голлизма российская сторона лишилась влиятельного посредника в российско-американских отношениях, каким традиционно выступал Париж. В России усилилось разочарование в ОБСЕ как площадке переговорного процесса. США не отказались от проектов расширения НАТО на постсоветское пространство. Провал переговоров по российскому проекту Договора о европейской безопасности (ДЕБ) доказал, что России и США пока не удалось выработать новые правила взаимодействия в Европе.

3.2. Центральная Азия

Российско-американские отношения в Центральной Азии строятся на основе пересечения двух на первый взгляд противоположных тенденций. Россия поддерживает антитеррористическую операцию НАТО в Афганистане и оказывает ей материально-техническую поддержку. (Хотя Кремль регулярно критикует альянс за недостаточную борьбу с производством наркотиков на афганской территории). Одновременно Москва опасается, что Вашингтон выстроит самостоятельную систему отношений с бывшими среднеазиатскими республиками СССР и подорвет механизмы ШОС и ОДКБ. Ситуация осложняется отсутствием взаимного признания между НАТО и ОДКБ, что приводит к фактическому соперничеству в регионе двух военно-политических блоков.

Новый взгляд Вашингтона на роль Центральной Азии был закреплен в Стратегии национальной безопасности США 2002 г. (СНБ-2002). В документе постулировались три основы центральноазиатской политики США. Во-первых, Вашингтон на обозримую перспективу намерен сохранить свое присутствие в Центральной Азии. Во-вторых, наличие военной инфраструктуры в Центральной Азии позволяет США решать комплекс военно-политических задач: от борьбы с транснациональным терроризмом до ограничения ресурсов России и «сдерживания» КНР. В-третьих, ни Ташкентский договор 1992 г., ни ШОС не препятствуют США выстраивать свою систему отношений с центральноазиатскими государствами. Эта система может совпадать, а может и не совпадать с интересами России и КНР.

Попытки республиканцев провести «ускоренную демократизацию» Центральной Азии оказались неудачными. Администрация Б. Обамы учла ошибки предшественников. На Лиссабонском саммите НАТО 20–21 ноября 2010 г. было принято решение о выводе военного контингента альянса из Афганистана в 2014 г. Позиции США косвенно усилило подписанное 27 сентября 2010 г. Соглашение между КНР и РФ о сотрудничестве в борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом. В Ташкенте, Душанбе и Ашхабаде оно было воспринято как резкое усиление позиций России и КНР в регионе. Возник объективный запрос на поиск контрбалансира России и КНР в лице США.

После центральноазиатского турне госсекретаря США Х. Клинтон в октябре 2011 г. Вашингтон осуществляет политику в регионе по следующим направлениям:

- переговоры со странами Центральной Азии о партнерстве в вопросах предстоящего вывода войск НАТО из Афганистана;

- консультации со странами Центральной Азии о возможности сохранения американского присутствия в регионе после 2014 г.;

- поддержка энергетической политики Туркменистана по созданию новых газопроводных систем в южном и восточном направлении;

- вовлечение Узбекистана в переговорный процесс по Афганистану отдельно от партнеров Ташкента по ШОС;

- предоставление США статуса партнера по диалогу ШОС;

- содействие расширению количества участников ШОС (например, за счет присоединения к организации Турции или Индии).

Соединенные Штаты вновь, как и в 2002–2003 гг., пытаются выстроить комплекс самостоятельных военно-политических (а в идеале и энергетических) связей с центральноазиатскими государствами. Такая политика призвана размыть особый характер ШОС как первой организации обеспечения региональной безопасности без участия США.

В ближайшие десять лет наибольшие опасения России в Центральной Азии будет по-видимому вызывать опасность повторения «сценария 2002 года». Весной 2002 г. администрация Дж. Буша-младшего стала зондировать возможность вступления или предоставления США статуса ассоциированного члена ШОС. Предложения Белого дома поставили ШОС на грань кризиса. Узбекистан поддерживал американские предложения. Китай выступил против подключения Вашингтона к ШОС. Только выведя за скобки вопрос об американском присутствии, страны ШОС приняли Устав организации на Санкт-Петербургском саммите 7 июня 2002 г.

Ресурсы Москвы в настоящее время меньше, чем были в начале 2000-х годов. Администрация Дж. Буша-младшего делала ставку на индуцирование кризиса в ШОС и смену центральноазиатских элит. Это порождало недоверие к американской политике в Центральной Азии. Администрация Б. Обамы действует более осторожно. Лозунг «смены режимов» Вашингтон снял или отложил «до лучших времен». Зато США претендуют на роль «критического балансира» растущему влиянию России и КНР. Это повышает их шансы на выстраивание партнерских отношений со странами Центральной Азии.

3.3. Тихоокеанский регион

К 2020 г. возрастающую роль в российско-американском взаимодействии будет играть Азиатско-Тихоокеанский регион (АТР) и — шире — международные отношения на Тихом океане. Стержнем этого региона выступает американо-китайское противостояние. Соединенные Штаты с середины 2010 г. перешли к обновленной политике «сдерживания Китая». Она включает в себя несколько направлений:

- возрождение созданного в 1951 г. военного союза АНЗЮС (США, Австралия и Новая Зеландия);

- выстраивание системы нового присутствия США в Индокитае, прежде всего за счет военного партнерства с Вьетнамом и усиления американского контроля за Малаккским проливом;

- расширение военного партнерства США с Индией;

- выстраивание нового объединения Транстихоокеанское партнерство (ТТП), призванного в том числе размыть особый характер отношений внутри АСЕАН.

Региональная политика России остается двойственной. Основой российской политики остается стратегическое партнерство с КНР в формате «большого договора» 2001 г. Визит премьер-министра В. В. Путина в Пекин 10–11 октября 2011 г. подтвердил намерение обеих сторон расширять его формат. Но одновременно Москва стремится уравновесить диспропорциональное влияние китайского бизнеса на российском Дальнем Востоке. С этой целью Россия периодически инициирует переговоры о расширении экономических связей с Японией, Южной Кореей, странами АСЕАН и США.

Администрация Б. Обамы пыталась вести игру на ослабление российско-китайского стратегического партнерства. Соединенные Штаты на протяжении 2009 г. предлагали КНР концепцию «группы двух» как привилегированного американо-китайского партнерства. В 2010 г. эксперты Института Брукингса разрботали концепцию «Северной альтернативы АСЕАН» (Northen Alternative of ASEAN): гипотетической организации с участием США, Канады, Южной Кореи и, возможно, Японии.

В запасе у Вашингтона есть ракетно-космическая сфера. После возрождения в ноябре 2010 г. блока АНЗЮС Канберра и Веллингтон активизировали контакты с Роскосмосом относительно возможности партнерства в области ракетно-космических технологий. Недействующим остается и российско-японское соглашение о партнерстве в сфере мирного исследования и использования космического пространства 1993 г. В контексте обостряющегося соперничества в АТР партнерство России с этими странами в области ракетно-космических технологий вызовет недовольство Пекина.

У России и США сохраняются территориальные противоречия. Россия не ратифицировала соглашение 1990 г. о разделе спорных участков Берингова моря. США и Япония не признают за Охотским морем статус территориального моря России. Неразделенными остаются шельфовые зоны Берингова пролива, где граница определена российско-американским соглашением 1867 г. (Последнее было выработано задолго до принятия Конвенции ООН по морскому праву 1982 г. и не отражает его ).

На официальном уровне Вашингтон пока не ставит вопрос о прямых контактах США с дальневосточными регионами. Однако американские эксперты обсуждают возможность участия дальневосточных регионов России в АТЭС отдельно от остальной России, имея ввиду, что членами АТЭС выступают не государства, а экономики. Подобные проекты предлагаются американскими аналитиками в отношении возможности самостоятельного участия российского Дальнего Востока в ТТП или гипотетической «Северной альтернативе АСЕАН». В Москве учитывают распространенную в американских экспертных кругах ностальгию по Дальневосточной республике начала 1920-х годов.

Потенциальный комплекс российско-американских противоречий может сложиться вокруг АТЭС. «Богорские задачи» 1994 г. предусматривали (1) создание к 2020 г. зоны свободной торговли по Тихому океану и (2) проведение либерализации к 2010 г. системы внешней торговли наиболее развитых член АТЭС. Эти задачи не были выполнены. Однако в Москве сильны опасения, что ускорение экономической интеграции в АТЭС могут создать проблемы для осуществления контроля федерального центра над миграционными потоками из КНР и деятельности дальневосточных регионов России.

Новой проблемой для российско-американских отношений может стать перераспределение полномочий между федеральным центром и дальневосточными регионами России. Перенос части столичных функций в один из городов Дальнего Востока может вызвать дискуссии о переустройстве Российской Федерации по конфедеративному принципу. США могут оказать поддержку подобным тенденциям за счет (1) выдвижения инициатив по самостоятельному вступлению российского Дальнего Востока в различные интеграционные объединения на Тихом океане и (2) попыток начать переговоры с дальневосточными регионами России о разрешении территориальных споров. На период до 2020 г. наиболее опасным для России был бы «британский сценарий» 1940-х годов: выстраивание Соединенными Штатами самостоятельных отношений с регионами при минимальном участии центра в этом процессе^4.

3.4. «Постсоветское» пространство

Отношения России с Соединенными Штатами на территории бывшего СССР отличаются высокой степенью прогнозирумости. С конца 1993 г. Белый дом не зависимо от партийной принадлежности администрации стремился:

- поддерживать «геополитический плюрализм» в Евразии (т.е. независимость и территориальную целостность бывших республик СССР);

- развивать самостоятельный диалог с республиками бывшего Советского Союза независимо от позиции Москвы;

- поощрять проекты экспорта углеводородов по независимым от России маршрутам;

- препятствовать реализации интеграционных проектов, в центре которых находится Россия.

Администрация Б. Обамы настороженно относится к реализации предложенного Россией в октябре 2011 г. проекта «Евразийского союза». Уместно ожидать попытки США косвенно противодействовать этим инициативам. На период до 2015 г. ключевыми инструментами здесь могут выступать (1) поддержка Вашингтоном политиков, нацеленных на дистанцирование от России и (2) расширение взаимодействия НАТО и ЕС (при прямой или косвенной поддержке США) военно-политического взаимодействия республик бывшего СССР со структурами НАТО и ЕС. После 2015 г. политика Вашингтона на «постсоветском пространстве» подвергнется переосмыслению: она будет, определяться успехами или неудачами интеграционного проекта «Евразийского союза».

3.5. Арктика

В Арктическом регионе российско-американские отношения до 2020 г. будут оставаться конфликтными. Между сторонами существует объективное противоречие. Россия выступает за сложившуюся в 1920-х годах секторальную систему раздела Арктики. Соединенные Штаты выступают за интернационализацию Северного Ледовитого океана и отказа от секторального деления. Россия стремится закрепить за собой советский арктический сектор через признание части подводных хребтов Ломоносова и Менделеева продолжением Сибирской континентальной платформы. Вашингтон, как следует из текста «Региональной политики США в Арктике» (2009 г.), будут противодействовать этому процессу.

Ситуация осложняется тремя обстоятельствами. Дискуссия о переделе Арктики происходит между пятью арктическими державами, четыре из которых — члены военно-политического блока НАТО, Норвегия, Дания и Канада являются союзниками США по Вашингтонскому договору 1949 г. Соединенные Штаты могут иметь с ними территориальные противоречия, однако они (в отличие от противоречий с Россией) не имеют военно-политической подоплеки.

Квазиэкологические концепции рассматриваются в Вашингтоне как инструмент интернационализации Северного Ледовитого океана и, следовательно, сокращения акватории действия Северного флота ВМФ России. США, Норвегия и Швеция никогда не признавали эксклюзивных прав России на Северный морской путь. Развитие «общих экологических проектов» видится из Вашингтона, Осло и Стокгольма как косвенное согласие России на пересмотр статуса этой транспортной артерии.

Арктические споры связаны с дискуссиями о перспективах развития российских и американских стратегических ядерных сил (СЯС), прежде всего — баллистических ракет на подводных лодках (БРПЛ). США стремятся девальвировать мощь Северного флота ВМФ России, который выступает основой морской компоненты российских СЯС. Союзники США поддерживают Вашингтон в этом устремлении. Эти факторы до 2020 г. будут с высокой долей вероятности определять развитие российско-американских отношений в Арктике.

Новый формат российско-американскому взаимодействию в Арктике придает Мурманский договор между Россией и Норвегией 2010 г. Документ доказал:

- возможность ведения диалога России с другими арктическими странами без участия США;

- ограниченность формата взаимодействия России с арктическими союзниками США (Норвегия, несмотря на раздел спорных районов Баренцева моря и уступок Москвы по Шпицбергену, не признала Северный морской путь (СМП) внутренней транспортной артерией России);

- допустимость использования США территориальных уступок Москвы как прецедента для разрешения российско-американских пограничных споров.

К стабилизирующим факторам российско-американских отношений в Арктике можно отнести, во-первых, предельную сложность климатических условий Северного Ледовитого океана и, во-вторых, наличие у США территориальных противоречий с Данией и Канадой. Позитивную роль могут сыграть совместные российско-американские проекты глубоководного бурения для Северного Ледовитого океана.

4. Сценарии развития российско-американских отношений до 2020 г.

Развитие тенденций российско-американских отношений позволяет сделать вывод об исчерпании модели «навязанного консенсуса» как основы двусторонних отношений. Эта модель, сложившаяся в первой половине 1990-х годов, предполагала развитие российско-американского взаимодействия на основе повестки дня, выработанной при определяющей роли США. Эта модель исчерпала себя в 2007–2008 гг. Попытка администрации Б. Обамы возродить ее в рамках политики перезагрузки не принесла результатов и столкнулась с противодействием Москвы. К концу 2012 г. двусторонние отношения независимо от итогов предстоящих президентских выборов в США вошли в стадию определения будущего формата отношений. Здесь возможны три варианта.

4.1. Возвращение к «малой конфронтации»

Модель «малой конфронтации» предполагает окончательное свертывание результатов политики «Перезагрузки», возвращение к конфронтационной риторике, модернизацию ракетно-ядерных потенциалов России и США и высокий уровень региональной конфликтности. Вероятность подобного развития событий высока. К такой модели взаимодействия могут привести следующие факторы:

- отсутствие договоренностей между Россией и США по ПРО;

- неудача переговорного процесса 2009–2011 гг. по реформе системы европейской безопасности;

- нарастание российско-американского соперничества в Центральной Азии;

- негативное отношение американского истеблишмента (независимо от партийной принадлежности) к фигуре Владимира Путина;

- психологический негатив в двусторонних отношениях, вызванный критичной позицией Белого дома к итогам парламентских и президентских выборов в России;

- излишне резкая предвыборная риторика кандидата от республиканцев М. Ромни.

Ситуация может напоминать события 2007–2008 гг. Тогда в ответ на Мюнхенскую речь В. В. Путина американская сторона создала управляемый кризис вокруг Грузии с целью выяснить степень готовности Кремля реализовать на практике «мюнхенские предупреждения». Подобный кризис для проверки степени прочности позиций В. В. Путина и его готовности идти на применение силы может быть организован и ближайшие годы. Наиболее вероятными точками для его организации выглядят территориальные споры России с Японией, затяжной военно-политический кризис вокруг Грузии, попытки смены власти в Белоруссии, территориальные противоречия в Арктике, «размораживание» конфликтов в Приднестровье и Нагорном Карабахе. Возникнет опасность встречной эскалации региональных конфликтов по образцу 2008 г.

Потенциал российско-американской конфликтности в стратегической сфере остается также высоким. В определенной степени он даже выше, чем был в советско-американских отношениях 1960-х и 1970-х годов.

Во-первых, Россия и США подошли к критическим потолкам сокращения СЯС — до 1550 оперативно-развернутых боезарядов у каждой из сторон. Дальнейшее снижение потолков (ниже 1000 боезарядов) может сделать возможным нанесение разоружающего удара по стратегическим силам одной из сторон.

Во-вторых, за минувшие двадцать лет Россия и США обновляли свои СЯС намного медленнее, чем в 1970-х и 1980-х годах. Потенциал для вывода из строя ядерных систем будет намного меньше, чем это было до 2009 г.

В-третьих, сужаются возможности для достижения компромисса по ПРО. Вашингтон выделяет крупные средства на реализацию этого проекта, а американский бизнес получает крупные военные заказы. Американцы не видят, на какую крупную уступку со стороны Москвы они могли бы разменять возможное соглашение по ПРО.

В-четвертых, Россия при угрозе быстрого наращивания потенциала американской ПРО может пойти на выход из Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности 1987 г. Итогом может стать воссоздание системы 1980-х годов: противостояние в Европе на базе ракет средней и меньшей дальности. Для такой системы будет характерно предельно малое подлетное время к целям на территории России и стран ЕС и высокая вероятность возникновения регионального конфликта с использованием ядерного оружия.

Сценарий «малой конфронтации» сведет российско-американские отношения до уровня контактов о снижении военной напряженности и возобновлении диалога по военно-политическим проблемами. Приоритетными задачами станут сохранение Договора СНВ-3 и выработка мер предотвращения конфликтов. И Россия, и США будут заинтересованы в посреднике, каким традиционно была Франция. В настоящее время такой посредник в Европе отсутствует. Возможно, им станет британская дипломатия по мере расширения военно-политической самостоятельности Лондона от Вашингтона. В этом случае для России многократно возрастет ценность британского направления.

4.2. «Стагнационный сценарий»

«Стагнационный сценарий» двусторонних отношений основан на замораживании современных тенденций. Его основными чертами можно считать:

- сохранение системы взаимного ядерного сдерживания и ракетно-ядерного паритета как основы российско-американских отношений;

- ведение вялотекущих переговоров по противоракетной обороне без достижения ощутимых результатов;

- ускорение попыток США играть на подрыв российско-китайского стратегического партнерства или (в случае неудачи) переформатирование политики Индии на конфронтацию с Москвой и Пекином;

- опосредованное соперничество в Центральной Азии при демонстративной риторике о наличии общих интересов в Афганистане;

- высокий уровень соперничества на территории бывшего СССР и в Европе (где Россия, как СССР в 1960-х годах, попытается играть на противоречиях стран ЕС и США);

- сохранение демонстративно конструктивных контактов между лидерами России и США независимо от партийной принадлежности будущего президента США,

- сведение повестки двусторонних отношений до контроля над вооружениями.

Немалую роль будет также играть способность стран ЕС добиться реальной военно-политической автономии от США. Участие России в переговорах по проблемам европейской безопасности снизит у российской элиты ощущение опасности. Игнорирование России при решение европейских проблем ужесточит политику Москвы. Обе стороны, возможно, попытаются использовать в своих целях обостряющийся с 2009 г. «немецкий вопрос»: проблему полного восстановления суверенитета Германии.

Наиболее серьезным узлом противоречий станет, по-видимому, Центральная Азия. Вашингтон с высокой степенью вероятности будет пытаться размыть роль ШОС и ОДКБ. Достижение этой проблемы возможно двумя путями. Первая — широкая поддержка оппозиции в странах Центральной Азии. Второй — интеграция США в структуры ШОС. В обоих случаях речь может идти о росте неустойчивости в этом регионе.

Серьезным испытаниям этот сценарий подвергнется в 2018–2020 гг. Договор СНВ-3 не предусматривает промежуточных сроков сокращения СЯС. Теоретически одна из сторон может заявить о намерении не проводить основные сокращения поэтапно, а перед началом сокращений выйти из СНВ-3. В такой ситуации ей удастся сохранить СЯС на уровне 2010 г. Это даст России или США преимущества в случае коллапса СНВ-3.

В настоящее время «стагнационный сценарий» выступает наиболее реалистичным вариантом развития двусторонних отношений. Ракетно-ядерный паритет служит стабилизирующей основой российско-американских отношений. На период до 2016–2017 гг. Москва и Вашингтон будут наблюдать за способностью друг друга развернуть систему ПРО и провести модернизацию СЯС. После этого (примерно к 2018 г.) элиты России и США будут действовать, исходя из наличия или отсутствия ракетно-ядерного паритета.

4.3. Позитивный сценарий

Позитивный сценарий в настоящее время наиболее сложен для реализации. Российско-американские отношения на 80% связаны с проблемами контроля над вооружениями. Без соглашения по ПРО российская сторона не пойдет на подписание новых соглашений по СНВ. Поэтому России и США следует найти развязку наиболее сложных проблем на достратегическом уровне.

России и США следует начать диалог по проблеме тактического ядерного оружия (ТЯО). Выйти на реальные сокращения ТЯО сторонам к 2020 г. вряд ли удастся. Но переговорный пакет по ТЯО может включать в себя следующие аспекты. Прежде всего, речь идет об уточнении VII статьи ДНЯО о правовых условиях присутствия ТЯО на территории третьих стран. России важно вернуться к переговорами о создании «безъядерной зоны» в Центрально-Восточной Европе. Эти переговоры предусмотрены Основополагающим актом Россия—НАТО (1997), но находятся в замороженном состоянии.

Проблема ТЯО возрождает дискуссии по германскому вопросу. С 2009 г. Берлин последовательно выступает за вывод американского ТЯО из Европы. Вывод американского ТЯО из Германии убирает основу американских ядерных гарантий Берлину. Это ставит вопрос о характере будущей политики ФРГ. Московский договор 1990 г. снял с Германии остатки оккупационного статуса. Но он сохранил введенные Боннским договором 1952 г. запреты на проведение референдумов по военно-политическим проблемам, на требование вывода иностранных войск до подписания мирного договора, на развитие ряда компонентов вооруженных сил и на принятие внешнеполитических решений без консультации с державами-победительницами. Россия и США могут вернуться к проблеме заключения мирного договора с Берлином и восстановления полноценной правосубъектности Германии в военной сфере.

России важно начать диалог с США по проблеме развертывания американских систем ПРО в Европе. Кризис вокруг третьего позиционного района ПРО был как-будто урегулирован заявлением президента Б. Обамы 17 сентября 2009 г. об отсутствии планов его развертывания. Но Вашингтон не денонсировал подписанные в 2008 г. договоры с Польшей и Чехией. Теоретически ничто не мешает следующей администрации США возобновить этот проект. Москва обеспокоена озвученными осенью 2009 г. проектами США по развитию систем ПРО морского базирования в Европе. Москве важно получить гарантии неразвертывания подобных систем в морских акваториях Черного и Балтийского морей. После конфликта вокруг третьего позиционно района ПРО российская сторона считает девальвированной Московскую декларацию 24 мая 2002 г. России и США важно разработать новый механизма контроля в сфере ПРО.

Российская сторона заинтересована в учете британского фактора на переговорах по СНВ. Британские стратегические ядерные силы (СЯС) с 1962 г. включены в американскую систему ядерного планирования и теоретически применяются вместе с СЯС США. Соединенные Штаты могут развивать СЯС выше лимитов СНВ-3 в рамках совместных с Великобританией программ.

Особого внимания заслуживает Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности. В настоящее время Великобритания и Франция не участвуют в нем и теоретически могут развивать этот класс ракет. В настоящее время стороны не имеют вооружений этого класса. Но в будущем они могут вернуться к этой проблеме, восстановив программу создания ракет средней и меньшей дальности или крылатых ракет наземного базирования. (Например, для модернизации совместных франко-британских крылатых ракет воздушного базирования «Storm Shadow»).

России и США следует также выработать правила военного взаимодействия в Европе. В настоящее время Европа вернулась к ситуации 1960-х годов, когда у сторон не было правил игры в военной сфере. Военные операции НАТО на Балканах привели к девальвации Стокгольмского соглашения СБСЕ о мерах доверия в Европе (1986 г.). ДОВСЕ распался после введения российского моратория на его соблюдение в 2007 г. Переговоры по российской инициативе о Договоре о европейской безопасности с 2010 г. заморожены. Возобновление переговоров по обычным вооружениям в Европе стало бы важным компонентом политики «Перезагрузки».

К этой группе проблем примыкает вопрос о выработке Россией и США комплекса взаимных обязательств на случай конфликта с третьими странами. В период биполярной конфронтации подобные обязательства были зафиксированы в Декларации по предотвращению ядерной войны 1973 г. При М. С. Горбачеве ее положения были расширены в рамках Венских соглашений о мерах доверия 1989–1990 гг. После 1991 г. Россия и США избегали этой проблемы как пережитка холодной войны. Конфликт вокруг Южной Осетии доказал, что этот оптимизм был преждевременным.

Для России и США важно определить стратегию переговоров в отношении Договора о всеобъемлющем запрете ядерных испытаний (ДВЗЯИ). Этот многосторонний документ был подписан еще в 1996 г., но до настоящего времени в силу не вступил. Россия при этом остается единственной ядерной державой с наиболее полным форматом участия в этом режиме. США и КНР не ратифицировали ДВЗЯИ, но ввели национальные моратории на ядерные испытания. Великобритания и Франция ДВЗЯИ ратифицировали, но не объявили мораторий на запрет ядерных испытаний. Россия сохраняет и мораторий на проведение ядерных испытаний, и ратифицировала в 2000 г. ДВЗЯИ. Россия, таким образом, оказывается в невыигрышной ситуации в условиях начавшихся во второй половине 2000-х годов программ модернизации ядерных арсеналов всех легальных ядерных держав.

Менее ясны перспективы российско-американского диалога в других регионах. Однако потенциал для создания подобных механизмов диалога у сторон имеется. На Дальнем Востоке приоритетной задачей для России и США должно стать урегулирование споров по морским пространствам. В Центральной Азии сторонам важно определить формат взаимодействия по выводу войск НАТО из Афганистана и перспективам взаимодействия Вашингтона с ШОС. Последний вариант предполагает возможность организации широких переговоров по проблемам региональной безопасности.

Основой позитивного сценария должна стать выработка «кодекса поведения» по четырем направлениям: 1) обязательства на случай конфликта с третьими странами; 2) повестка переговоров по контролю над вооружениями в Европе; 3) нормы диалога между НАТО и ОДКБ и 4) определение проблем безопасности в Центральной Азии. Реализация этих мер придаст необходимую позитивную повестку для отношений Москвы и Вашингтона. В противном случае Россия и США могут повторить негативный опыт 1970-х годов, когда проблемы контроля над вооружениями в Европе фактически сорвали политику разрядки.

* * *

В российских и американских СМИ уже два года муссируется тезис о кризисе политики перезагрузки. Отказ Соединенных Штатов идти на компромиссы по ПРО, сохраняющиеся трения вокруг Ирана, Сирии и Грузии, поддержка Вашингтоном Японии в территориальном споре с Россией осуждение Госдепартаментом США итогов парламентских и президентских выборов в России, свертывание деятельности американских гуманитарных организаций — все это симптомы более глубокой проблемы. Повестка российско-американских отношений на 90% пока ограничена контролем над вооружениями. Материально-техническая основа мало отличается от советско-американских отношений 1980-х годов. И это — главное психологическое разочарование последних 20 лет.

Возникают три сценария развития двусторонних отношений после 2012 г.:

- негативный: он предполагает демонтаж «перезагрузки» и возвращение к «малой конфронтации» России и США 2007–2008 гг.;

- «стагнационный»: двусторонние отношения ограничатся поиском компромисса в области контроля над вооружениям;

- позитивный: стороны продолжат искать пути преодоления трудностей, возникших на переговорах по ПРО/СНВ, и разрабатывать позитивную повестку двусторонних отношений.

Позитивный сценарий не означает, что Россия и США откажутся от конфликтной модели взаимного ядерного сдерживания. Но параллельно Москва и Вашингтон могут попытаться развивать стабилизирующие экономические связи.

В этом смысле для Москвы не так уж важно, кто после 2012 г. будет у власти в Вашингтоне. И республиканец, и демократ будут стремиться к сокращению стратегических вооружений. И республиканец, и демократ вряд ли пойдут на серьезный компромисс по ПРО или ядерным вооружениям в Европе. Ни республиканец, ни демократ не признает приоритетных российских интересов на территории бывшего СССР. И ни республиканец, ни демократ не ослабит механизма американского военного присутствия в Европе. Разница будет в риторике и готовности выслушать противоположную сторону.

Примечания

1 Условия подписанного 3 января 1993 г. российско-американского Договора СНВ-2 содержали в себе ряд диспропорций в пользу США: принцип «возвратного потенциала» и приоритет сокращения межконтинентальных баллистических ракет (МБР) с разделяющимися головными частями индивидуального наведения (РГЧ ИН). Конгресс США ратифицировал Договор СНВ-2 в 1996 г. Россия настояла на подписании в 1997 г. Нью-йоркских протоколов к СНВ-2, которые вводили разграничения тактических и стратегических перехватчиков ПРО и подтверждали действие Договора по ПРО 1972 г. В 2000 г. Россия ратифицировала СНВ-2 в пакете с Нью-Йоркскими протоколами. Конгресс США отказался ратифицировать Нью-Йоркские протоколы, опасаясь, что с их помощью Россия пытается свернуть работу над созданием систем ПРО «заатмосферного перехвата» (проект THAAD). Договор СНВ-2 в действие не вступил.

2 Индийский прецедент имеет двоякое значение. По условиям ДНЯО только ядерные государства имеют право свободно допускать инспекторов МАГАТЭ к своим ядерным объектам. По условиям подписанного 2 марта 2006 г. Соглашения о партнерстве в сфере мирного использования атомной энергии США, таким образом, «подтянули» Индию к статусу легальной ядерной державы. Но одновременно был создан прецедент, что «условно легальная» ядерная держава обязана открыть МАГАТЭ свои гражданские ядерные объекты. Прецедент может принять новую направленность в случае, если до 2020 г. к нему присоединится одна из союзных США легальных ядерных держав — Великобритания или Франция.

3 Формально ЕАСИ не имеет официального статуса. Ведущую роль в ней играют Корпорация Карнеги (США), Фонд Роберта Боша (Германия), ИМЭМО РАН (Россия). Но накануне Таллинского саммита НАТО 21 апреля 2010 г. МИД России приветствовал инициативу. Эксперты ЕАСИ готовят ежегодный доклад о приоритетных проблемах европейской безопасности и презентуют его на ежегодной конференции в Мюнхене.

4 В ходе американо-британских переговоров на острове Ньюфаундленд (август 1941 г.) президент США Ф. Д. Рузвельт (1933–1945) добился от премьер-министра Великобритании У. Черчилля (1940–1945), что Лондон согласится с тем, чтобы метрополии участвовали в войне наравне с Великобританией. В рамках Декларации Объединенных Наций (1 января 1942 г.) доминионы подписались наравне с метрополией.

Ал. А. Громыко

Европа 2020.
Что ждет интеграцию?

Прогнозы, как известно, редко сбываются, и не по причине недостатка информации, а из-за ее переизбытка. Причинно-следственные связи, «законы истории», безусловно, помогают заглянуть в будущее. Но на ход истории влияют не только очевидные, но и неожиданные, непредсказуемые события, «черные лебеди», которые могут камня на камне не оставить от детерминистского подхода к научным предвидениям. Это и конъюнктурные ситуации, случайности, и субъективный фактор — роль личности в истории, которые, тем не менее, по стечению обстоятельств, ломают логику развития. За случайности (если это только не природные или техногенные катастрофы) часто по ошибке принимают события, вызревающие под потоком повседневности, скрытые от глаз поверхностного наблюдателя, являющиеся проявлением «медленной», глубинной истории. Во многих случаях, хотя не во всех, первые, случайные события, и вторые, закономерные, являются взаимосвязанными, образуют две сторонами одной медали.

В истории современной Европы к первым, субъективным факторам, можно отнести, например, внутриевропейские «факторы» М. С. Горбачева (в распаде Советского Союза), Жака Делора (в углублении европейской интеграции), Маргарет Тэтчер (в реформировании Британии по неолиберальному пути), Николя Саркози (в развязывании Ливийской войны) и т.д., или внешние «факторы», например, Дж. Буша-младшего и его неоконсервативной политики (в ускорении автономизации внешней политики ЕС). Ко вторым, объективным факторам — распад Советского Союза, террористические атаки на США 11 сентября 2001 г., провал конституционных референдумов во Франции и Нидерландах в 2005 г., мировой экономический кризис, начавшийся в 2007 г. в США. К нерукотворным случайностям, оказавшим заметное влияние на ход истории, можно отнести, например, катастрофу 1996 г. в Чернобыле или последствия цунами 2011 г. (в том числе, с точки зрения развития атомной индустрии в Европе).

Чем дальше находится от исследователя горизонт времени, тем выше риски ошибочного прогнозирования. Одно дело видеть вперед на один год, совсем другое — на десять лет, не говоря уже о более отдаленных перспективах. По мере увеличения скорости развития локальных, региональных, глобальных процессов, быстроты принятия решений, умножения явных и скрытых пружин происходящего, переплетения и наложения друг на друга различных факторов, влияющих на течение истории, время уплотняется, что делает еще менее успешными попытки проникновения в будущее, превращая прогнозы в простое угадывание. И все же прогностическую функцию науки никто не отменял, и при определенных допущениях и осторожности в применении она продолжает играть важную роль, особенно в условиях, когда цена управленческих ошибок неумолимо возрастает, как и желание узнать, что нас ждет впереди.

Одни прогнозы направлены на то, чтобы изменить будущее, и они оказываются бесполезными, если к ним не прислушиваются «власть предержащие». Так, негативный прогноз из этой категории предполагает, что высказанные в нем озабоченности будут приняты во внимание, и события в результате корректировки действий будут развиваться по более благоприятному пути. В этом случае он может стать своего рода «самосбывающимся пророчеством», из-за которого или благодаря которому история меняет свой курс. Другие прогнозы исходят из того, что предполагаемые в них результаты неизбежны, можно лишь оптимизировать выгоды или минимизировать потери в границах более или менее узкого коридора возможностей. В любом случае, прогнозы не имеют смысла, если ими в той или иной степени не руководствуются при принятии решений те, для кого они делаются.

Фундаментальная проблема, заложенная в согласовании процедуры прогнозирования и принятия решения на политическом уровне, заключается в краткосрочности мышления политиков. Они руководствуются категориями электоральных циклов, растянутых не более чем на несколько лет вперед, тогда как многие проблемы требуют для своего решению стратегического планирования, рассчитанного на десятилетия. Ярким примером заложника такого противоречия стала сфера координаций усилий государств мира по недопущению «парникового эффекта» или по защите окружающей среды.

В Европейском союзе к этому добавляется и проблема, вытекающая из принципа «пула суверенитетов», т.е. делегирования части национального суверенитета наднациональным органам управления. С одной стороны, создание зоны общей европейской политики (в данном случае в рамках ЕС) предполагает ее упорядочивание, способность «говорить одним голосом», а, следовательно, большую предсказуемость по мере выработки «общих правил игры» во все большем количестве сфер жизни. С другой, возрастает неопределенность в процессе выработки решений, размывается понятие ответственности, ведь национальные политики оказываются между «молотом» своего электората, который будет решать их судьбу на следующих выборах, и «наковальней» предписаний наднациональных структур, которые могут приходить в противоречие с требованиями избирателей. В результате прогнозировать развитие такой организации, предсказывать действия руководителей государств-членов, которые оказываются «между двух огней», становится все сложнее.

Наглядным примером в последние годы служит ситуация с еврозоной в целом и с ее наиболее проблемными членами, особенно Грецией, Испанией, Португалией, Италией. Национальный избиратель требует смягчения политики жесткой бюджетной экономии, а в наднациональных структурах превалирует стремление еще туже «затянуть пояса». Как в этой ситуации поведут себя политики на национальном уровне, предвидеть сложно, даже в ближайшей перспективе. Появился и феномен «технических правительств», управляющих той или иной страной без демократического мандата в ожидании новых выборов, как это имело место в Греции до мая 2012 г. и в Италии до 2013 г. В результате прогнозы развития еврозоны постоянно пересматриваются, а сценарии даже ее ближайшего будущего превращаются в механический набор всех возможных вариантов.

Учитывая сложность и во многом громоздкость организации, возрастающей с каждой волной расширения, ЕС способен успешно развиваться только при наличии стратегического видения и долговременного плана. Он не может уподобиться слепому, нащупывающему путь вперед в горной местности, тем более, если таких слепых двадцать семь. Инкрементальные подходы к возникающим трудностям, политика «малых шагов» хороши лишь тогда, когда есть ясное и разделяемое всеми членами команды представление о целях развития. Если же тактика возводится в ранг стратегии, то рано или поздно интеграционный проект сталкивается со стагнацией, а то и с попятным движением.

Несколько десятилетий он был направлен на решение именно таких, долговременных задач (умиротворение Германии, создание общего рынка, общей валюты, вовлечение в свои ряды стран Восточной Европы). Соответственно прогнозирование развития Евросоюза строилось на достаточно понятных критериях и вводных. В настоящее время у ЕС нет четкого представления о том, куда он должен двигаться. В результате прогнозы становятся все более востребованными, но точность, с которой они делаются, снижается по мере возрастания количества «неизвестных».

С точки зрения перспектив расширения, с высокой долей вероятности можно говорить о том, что в следующие десять лет ЕС примет в свои ряды все государства Западных Балкан, кроме Боснии и Герцеговины, Албании, Косово, хотя первые два из названных государств позже также станут его членами. Членом организации станет Исландия. Норвегия и Швейцария, скорее всего, сохранят свой прежний статус, когда, не входя в ЕС, они фактически пользуются большинством прерогатив стран-членов. На этом расширение Евросоюза окончательно достигнет своих пределов. Для других стран, которым в прошлом в той или иной степени сулили перспективы вступления (Украина, Молдавия, государства Закавказья), будет выработан ассоциированный статус, максимально привязывающий их к Евросоюзу, но по-прежнему за его бортом. Многое будет зависеть от развития интеграционных процессов на постсоветском пространстве. Если в последующие годы Евразийский союз станет реальностью и образует вокруг себя собственное гравитационное поле, станет успешной и привлекательной организацией, то это окончательно положит пределы расширения влияния ЕС на восток. В этом случае маловероятен, но не исключен сценарий размежевания восточной и западной Украины.

Отдельная тема — Турция. В истории ЕЭС/ЕС еще не было прецедента, чтобы государство, получившее статус страны-кандидата (в случае Турции — с 2005 г.) не стала бы членом организации. Это, правда, не означает, что такое не может когда-либо произойти. И Турция вполне претендует на такую незавидную роль. Однако шансов на то, чтобы все же вступить в ЕС, у нее больше, хотя произойдет это уже после 2020 г. Присоединение Турции будет носить уникальный для Евросоюза характер по двум принципиальным и нескольким «количественным» причинам. К первым относятся географический и культурно-цивилизационный факторы. Турция является первой страной-кандидатом, территория которой почти полностью располагается в Азии, и первой, в которой большинство жителей (в данном случае — подавляющее) исповедуют ислам со всеми вытекающими из этого ментальными, культурными и поведенческими характеристиками. Ко второй категории причин относятся крупный размер государства, высокая численность населения, низкий, по сравнению со среднеевропейским, уровень материального благосостояния и большие амбиции политического класса, что в сумме предвещает Евросоюзу серьезную внутреннюю перестройку, фактически изменение его природы.

Одни исследователи предрекают ЕС чуть ли не крах в случае присоединения Турции, другие, напротив, усматривают в этом возможность придать развитию объединения новое дыхание, спасти от провала его миссию в качестве ведущего центра влияния в XXI в. Представляется, что правыми могут оказаться и те, и другие. И зависеть это будет от временных рамок принятия решения о присоединении Турции. По-видимому, наиболее благоприятным периодом для этого станут 2020-е годы, когда Евросоюз войдет в новую полосу стабильности, последующую за преодолением текущего политического, социально-экономического и финансового кризиса, и консолидации на базе полного использования потенциала статей Лиссабонского договора и Договора о стабильности, координации и управлении в рамках Экономического и валютного союза. Турция, со своей стороны, еще сохранит достаточно политической воли для принятия решения о вступлении на фоне роста евроскептических настроений в обществе.

Однако, если в новом десятилетии вступление не произойдет, то изменение расклада и баланса сил в регионе и мире не в пользу Европы, превращение Турции в полноценного регионального лидера приведет к тому, что Анкара посчитает для себя более выгодным сохранить свободу рук и не передавать часть своего суверенитета Брюсселю. Таким образом, мы имеем два варианта развития ситуации, когда существует примерно равная вероятность осуществления каждого из них в зависимости от фактора времени. Но даже в случае реализации первого варианта, более благоприятного для Евросоюза (по крайне мере, с точки зрения сторонников присоединения Турции), эта масштабная задача вряд ли может по-настоящему сыграть роль новой миссии ЕС. Если до сих пор его предыдущие средне- и долгосрочные цели, в том числе в отношении расширения, разделялись всеми государствами-членами, то ситуация с Турцией скорее вносит в их ряды разлад, чем сплачивает их.

Прогнозы редко строят с опорой на предпосылку неизбежности, но чаще имеют в виду вариативность истории. И здесь при прогнозировании на помощь приходит метод сценариев, который позволяет обозначить варианты будущего по шкале большей или меньшей вероятности. Сценарии без ранжирования по критерию вероятности их осуществления теряют смысл и лишаются прогностической роли. Кроме того, сценарные прогнозы должны регулярно корректироваться с учетом реальности. Сценарии также не имеют смысла, если отражают умозрительный подход к предмету исследования; каждый из них должен быть не набором подобранных под заказ фактов и вольных интерпретаций, а предполагаемым вариантом развития событий, который может реализоваться с достаточно высокой степенью вероятности.

Например, практически лишен смыла, хотя и широко обсуждаем, сценарий распада Евросоюза, как и его «антипод» — сценарий превращения ЕС, как следствие борьбы с текущим кризисом, в сверхгосударство. Эти варианты столь маловероятны, что вряд ли заслуживают серьезного внимания. Как представляется, «коридор» достоверной вариативности в развитии ЕС намного уже; он задается такими перспективными для будущего организации принципами, как «Европа двух скоростей», «меняющаяся геометрия», «постоянное структурированное сотрудничество», т.е. теми механизмами, которые позволяют интегрирующейся Европе быть более гибкой, адаптивной, а, значит, устойчивой.

Прогнозы и сценарии нельзя использовать как проекцию собственной (или коллективной) точки зрения на историю, что неизбежно снижает их ценность. Как любое обоснованное исследование, их авторы должны стремиться к максимальной непредвзятости, а не к облечению в форму прогноза собственных пожеланий или пожеланий заказчиков. Любая программа развития государства или международной организации превращается в перечисление благих намерений, обретает форму декларации, если не основывается на серьезном прогнозе. Именно по этой причине декларативной оказалась, например, программа экономического развития Евросоюза до 2010 г. (Лиссабонская стратегия), которая строилась на линейном видении истории. Как представляется, концептуальная ошибка при ее написании заключалась в том, что ее авторы механически спроецировали длительный и поступательный период в развитии ЕС на следующие несколько лет вместо того, чтобы сделать обратное — поставить под сомнение вероятность продолжения столь беспрецедентного периода роста.

Можно с достаточно высокой степенью вероятности прогнозировать, что вплоть до конца текущего десятилетия Евросоюз основные силы потратит на решение внутренних проблем развития, будет находиться в зоне высоких экономических, социальных, политических рисков. Его ждет болезненная переналадка модели социального рынка, без увеличения конкурентоспособности которого у организации нет шансов занять передовые позиции в XXI столетии. Прогнозы, основанные на расчетах Мирового банка, показывают, что в составе 27 членов доля Евросоюза в мировом ВВП по ППС снизится с зарегистрированных 20,8% в 2007 г. до 18,6% в 2020 г. и до 15,5% в 2030 г. Соответствующие показатели для США составляют 19,4%, 18,3% и 16,6%, для России — 2,9%, 3,1% и 2,7%, а вот для Китая — 10,1%, 17,7% и 22,7%, для Индии — 4,3%, 6,9% и 8,7%1. Не в пользу Евросоюза демографические и миграционные тренды. Но распад ЕС под грузом нынешних проблем практически исключен; невысока вероятность и развала еврозоны. Евро, наверняка, сохранится в качестве второй мировой резервной валюты, однако, правила, по которым до недавнего времени действовала еврозона, существенно изменятся, что уже происходит, в сторону ужесточения критериев членства. Вероятно и изменение ее конфигурации — выделение передовой и отстающей групп.

С позиций сегодняшнего дня убедительно обосновать высокую вероятность выхода того или иного государства из еврозоны с возвращением к национальной валюте вряд ли возможно, так как, во-первых, отсутствуют механизмы такого выхода, и, во-вторых, негативные эффекты и непросчитываемые последствия этого очевидно перевешивают позитивные ожидания, как для проштрафившихся государств, так и для группы в целом. Ссылки на то, что, например, экономика Греции занимает лишь 2% в ВВП ЕС, не корректны, так как не учитываются эффект мультипликатора и эффект домино; ущерб от того, что Греция, не говоря уже о более крупных государствах, покинет еврозону, будет намного большим. Другой пример негативных последствий от пренебрежения эффектом мультипликатора — мегарасширение ЕС, начавшееся в 2004 г. (десять государств) и продолжившееся в 2007 г. (Болгария и Румыния) и 2013 г. (Хорватия). Отталкиваясь от количественных показателей, ЕС должен был успешно абсорбировать новых членов, а принятие Евроконституции считалось решенным делом. «Головокружение от успехов», присущее Брюсселю до середины 2000-х гг., «размягчение» Копенгагенских критериев приема, способствовали появлению приукрашенных прогнозов и излишне оптимистических настроений. Теперь ясно, что адаптация ЕС к новым условиям существования, в том числе к резко возросшему количеству стран-членов, будет растянута, по крайней мере, до конца текущего десятилетия.

Кризисные процессы привели к значительному росту евроскептических настроений в Евросоюзе, поляризации партийно-политических систем, увеличению потенциала центробежных тенденций. На наших глазах происходит переписывание социального контракта, на основе которого развивались государства Западной и Центральной Европы после Второй мировой войны. Западноевропейский социальный рынок и «государство благосостояния» переживают тяжелые времена, хотя вряд ли уступят место англосаксонской модели развития в ее американском варианте, и, став менее щедрыми, в целом сохранятся, по крайней мере, в части Скандинавской и Рейно-альпийской субмоделей. Однако социально-экономическая неравномерность внутри ЕС усилится, как и социальное неравенство внутри большинства стран-членов. К середине 2012 г. прямым или косвенным результатом роста в ЕС социальной напряженности, недовольства широких масс политикой урезания социальных расходов стала смена правительств в десятке стран. Этот процесс продолжится; не исключено поражение ныне правящих партий в Германии на выборах в 2013 г. и в Великобритании в 2015 г. Победа Франсуа Оланда на президентских выборах во Франции и левых сил в Греции, скорее всего, стала началом новой «левой волны» в европейской политике.

Можно прогнозировать дальнейшие сдвиги в сторону демократизации Евросоюза, который изначально был проектом политических элит. К настоящему времени проблема «демократического дефицита» усилилась настолько, что без ее решения стабилизация ситуации в ЕС не представляется возможной. Продолжится усиление роли Европарламента, к 2020 г. вероятно начало создания общеевропейских политических партий. Этот процесс будет иметь и побочные последствия, усиливая трения между Европарламентом, Еврокомиссией и Европейским советом.

Высоки шансы на то, что в последующие годы ЕС продолжит движение по пути углубления интеграции в области финансовой, бюджетной, фискальной политики. «Европейский семестр», пакт «Евро-плюс», Европейский механизм стабильности, Договор о стабильности, координации и управлении указывают именно в этом направлении. Вполне вероятно введение в ближайшие годы евробондов, против которых пока так упорно выступает Берлин. Их более мягким вариантом могут стать «проектные бонды», направленные на финансирование крупных инфраструктурных проектов в ЕС.

Таким образом, за достаточно длительным периодом расширения Евросоюза наступает период углубления интеграционного процесса, его консолидации. Он стоит на пороге (если уже не перешагнул его) своего второго «перезапуска» после принятия Единого европейского акта в 1986 г. и Маастрихтского договора в 1992 г. ЕС возвращается к лозунгу «федерации национальных государств» и к логике «коммунитарного метода». Безусловно, указанные сферы политики неотделимы от политической составляющей, другими словами, развитие финансовой и экономической интеграции потянет за собой и политическую. В результате почти неизбежно окончательное формирование Европы «двух скоростей», представляющей государства, делающие упор на межгосударственной природе ЕС, и тех, кто готов к усилению его наднациональной природы. Поэтому процесс консолидации будет идти рука об руку с усилением внутренней дифференциации организации, что может затронуть и конфигурацию границ.

Так, нельзя исключать появление в ближайшее десятилетие двух государств на месте нынешней Бельгии, а в более отдаленной перспективе — обретение самостоятельности Шотландией и присоединение Северной Ирландии к Республике Ирландия. Продолжится процесс федерализации Испании, однако, Каталония в обозримом будущем останется в ее составе. Изменение границ может привести не только к дроблению, но и к приращению территорий. Так, существует определенная вероятность присоединения после 2020 г. Молдавии (без Приднестровья) к Румынии, а значит, и к ЕС, а Косово — к Албании.

Что касается общей внешней политики и политики безопасности и общей политики в области безопасности и обороны (ОПБО), то, по сравнению с финансовым и экономическим блоком, развиваться они будут намного медленнее, особенно ОПБО. И все же дальнейшая автономизация ЕС как политического центра влияния в мире — процесс объективный и поэтому необратимый. Для России в этом есть свои плюсы и минусы. Появление в лице ЕС более консолидированного внешнеполитического игрока будет для Москвы положительным фактором там, где интересы сторон совпадают, например, по вопросам центральной роли ООН в международных отношениях, полицентричности мира, коалиционности в принятии решений, в том числе с учетом интересов стран БРИКС, разрешения конфликтов в прилегающих к Европе регионах (Северная Африка, Ближний и Средний Восток).

Однако там, где интересы расходятся, например, по вопросам Восточного партнерства ЕС, конфликтам на постсоветском пространстве, влиянию на развитие государств Центральной Азии, России все труднее будет опираться на привилегированные отношения с отдельными европейскими столицами. Политизированной и потому сложной для прогнозирования является проблема «замороженных конфликтов». Например, деятельность по урегулированию приднестровского конфликта может как обострить отношения между Москвой и Евросоюзом, так и привести к прогрессу в их взаимодействии. Необходимо также помнить о том, что развитие ОПБО сопровождается укреплением инструментов «жесткой силы» ЕС, что неоднозначно с точки зрения интересов России. Наращивание любого военного потенциала вдоль ее границ и членов ОДКБ потенциально несет в себе дополнительные риски. В то же время становление Евросоюза в качестве эффективного военно-политического игрока может стимулировать сотрудничество Брюсселя и Москвы в этой сфере, привести к новым совместным миротворческим операциям, по крайней мере, в тех регионах планеты, где стороны не претендуют на зоны влияния.

В целом пространство внешнеполитического маневра в отношениях с Евросоюзом для Москвы будет сужаться, включая сферу поставок нефти и газа, особенно после вероятной выработки в следующие несколько лет государствами-членами ЕС общей энергетической политики. В связи с этим целесообразно прилагать дальнейшие усилия к созданию постоянно действующих механизмов координации и согласования интересов сторон, включая реализацию Мезебергской инициативы Д. Медведева и А. Меркель (Комитет по внешней политике и безопасности России — ЕС) и Энергетического союза. Создание последнего не кажется уж столь невероятным на фоне нынешней напряженности в свете того, что взаимозависимость сторон в области энергопоставок к 2020 г. только усилится.

Практически нет альтернативы развитию концепции стратегического партнерства ЕС и России. К 2020 г. между ними будет установлен безвизовый режим, а к середине текущего десятилетия заключен новый «базовый договор». Достаточно высоки шансы установления нормальных взаимоотношений между ЕС и Таможенным союзом, а также Евразийским союзом на базе норм ВТО. После вступления России в эту организацию вероятен в рамках переговоров о «базовом договоре» практический выход на идею «ВТО-плюс», предполагающую создание между сторонами непривилегированной зоны свободной торговли.

Таким образом, прогнозирование развития Евросоюза до 2020 г. почти исключает катастрофические сценарии. Вероятность коллапса интеграционного проекта крайне мала, а его подсистемы — еврозоны — невелика. Высока вероятность стабилизации внутренней политической и социально-экономической ситуации к концу десятилетия и дальнейшей автономизации ЕС в качестве экономического и политического игрока. Это не означает, что в ближайшие годы он не пройдет через череду новых кризисов, как на уровне отдельных государств, так и на уровне наднациональном. С большой степенью вероятности можно предполагать, что в обозримой перспективе ЕС будет почти полностью поглощен решением внутренних проблем и улаживанием «домашних» ссор и споров, пик которых еще, судя по всему, не пройден. Не исключен сценарий стагнации и движения по инерции, который замедлит возвращение ЕС на кривую роста.

Появится или нет потенциал увеличения его влияния в мире после того, как закончится период стабилизации, будет зависеть от того, сумеют ли ЕС и Турция к началу 2020-х годов на взаимовыгодной основе решить вопрос о переходе последней в разряд стран-членов. Возможности ЕС в качестве глобального центра влияния расширятся еще больше (особенно если присоединение Турции не состоится) при условии, что стратегическое партнерство с Россией продолжит наполняться реальным содержание. Для последней такое развитие событий будет не менее выгодным.

Примечание

1 Europe 2030 / Ed. by Daniel Benjamin. Brookings Institution Press, Washington, D.C., 2010. P. 65.

В. М. Давыдов, Б. Ф. Мартынов,
А. В. Бобровников

Прогноз развития Латино-Карибской Америки до 2020 года

1. Исходные характеристики

По общерегиональным показателям экономической развитости Латино-Карибская Америка (ЛКА) может быть отнесена примерно к «среднему слою» мировой иерархии. Занимая 15% земной суши и представляя 8,5% населения планеты, ЛКА в 2007 г. давала 6,2% совокупного мирового продукта по номинальному курсу, или 8,3% ВВП в пересчете на ППС. Ее вклад в общемировой объем промышленного производства составляет 8,2%, аграрного — 13%, а в мировом экспорте — 5,5%1.

Дистанция, отделяющая верхний эшелон стран региона от группы развитых стран (2,0–2,3 раза в душевом ВВП по ППС), существенно меньше той, которая разделяет верхний и нижний эшелон ЛКА (15–16 раз). И тенденция к дифференциации проявляет себя все более рельефно.

В большинстве государств сформирована современная институциональная структура с реально функционирующей представительной демократией, удовлетворительно работающим механизмом госуправления и рыночного хозяйствования. С конца прошлого века эти страны активно вовлекаются в орбиту сетевой экономики и информационного общества.

Некоторые черты их периферийного включения в мирохозяйственные отношения до конца не изжиты до сих пор (тем более в группе наименее развитых стран региона). Поэтому проблема нового раунда модернизации и обеспечения конкурентоспособного включения в международные экономические отношения остается центральной для стран ЛКА и в период до 2020 г. Слабая диверсификация экспорта, которая до последнего времени давала о себе знать не только в малых странах, но и в средних по своим размерам государствах (Венесуэла, Чили), продолжает оставаться еще одним препятствием на пути модернизации. Всего на три группы традиционных товаров (преимущественно энергоносители, металлы или продовольствие) у перечисленных стран приходилось от 56 до 90% всей стоимости экспорта в отличие от 16,5% в Бразилии, 25,9% в Аргентине и 28,7% в Мексике^2.

За последние два десятилетия ЛКА претерпела ряд крупных сдвигов.

С 1980-х годов берет начало волна демократизации, которая подвела черту под периодом военных диктатур. Большинство стран региона в 1990-е годы стали объектом неолиберального реформирования. В период до «азиатского» кризиса (1997 г.) оно дало определенный эффект, выражавшийся в относительной макроэкономической стабилизации, подавлении инфляции, сокращении дефицита госбюджетов, повышении финансовой дисциплины, увеличении притока иностранного капитала, активизации внешнеторгового обмена. Однако неолиберальный эксперимент повысил уязвимость национальных экономик к внешним шокам и ослабил механизмы экономической безопасности. Кроме того он был сопряжен с крупными социальными издержками.

Реакцией на издержки неолиберальных реформ, начиная с конца 1990-х годов, стал кризис традиционных партий, приход к власти альтернативных движений и лидеров. Это обусловило так называемый «левый дрейф», представленный ныне широким диапазоном режимов от середины политического спектра до его леворадикального фланга.

Регион не остался в стороне от общемировой волны модернизации в русле информационной революции. Это проявилось в интенсивной перестройке телекоммуникационной инфраструктуры, производственных и организационно-уп-равленческих новациях. Продвижение по пути модернизации реализовывалось в разном формате: начиная от попыток в той или иной мере опереться на собственные силы и внутренний рынок (Бразилия) либо закрепления в отдельных нишах на рынке современных услуг (Чили) до прямого обслуживания национальной экономикой потребностей глобального разделения труда (Мексика), а то и одной крупной транснациональной корпорации («Интел», как в Коста-Рике).

В целом же сохраняется ситуация, при которой современный производственный сектор экономики по-прежнему больше замкнут на обслуживание внешних производственных сетей. Существенным остается и отставание от индустриальных государств по производительности труда и развитости научно-технической сферы. Исключение по ряду направлений составляет, пожалуй, только Бразилия.

Ситуация квазиоднополярности в 1990-е годы сказалась на Латинской Америке. Политика США в духе «твердой силы» (hard power) вызвала реакцию отторжения в общественном мнении, возрождая и активизируя антиамериканские настроения, что отчетливо проявилось в годы второго мандата Дж. Буша-младшего.

В последние годы политическо-экономические элиты стран ЛКА стали острее реагировать на начавшиеся изменения в расстановке сил на мировой арене, на торможение экономического роста и относительное ограничение геополитического влияния США, на укрепление других центров силы (в том числе ЕС и Китая). На новой основе происходит активизация внешней политики латиноамериканских государств. Этому благоприятствовал и период упрочения экономики ЛКА, ее относительного благополучия в 2002–2007 гг. В рамках «левого дрейфа» происходило частичное восстановление роли государства, его возвращение к более активной роли в регулировании экономики и проведении самостоятельного внешнеполитического курса, что способствовало исправлению перекосов, допущенных в период неолиберальных реформ.

Три основных фактора повлияли на изменение внешнеэкономической политики. Во-первых, ускорение сдвигов в расстановке сил на мировой арене на фоне уже обозначившейся тенденции смещения полюсов роста из североатлантического пространства в АТР. Во-вторых, повышение роли крупных развивающихся стран с модернизирующейся экономикой (в том числе Бразилии и Мексики), их подключение к поискам формулы более сбалансированной мировой финансовой и экономической архитектуры. В-третьих, возникновение новых и изменение конфигурации действующих международных коалиций и группировок с участием развивающихся стран, включая государства ЛКА. В этом ряду следует рассматривать новый раунд региональной экономической интеграции в самой ЛКА, который привел к созданию Союза южноамериканских наций — УНАСУР, возникновению ряда других структур (в том числе АЛБА, «Банко дель сур», Южноамериканского совета обороны — ЮАСО) и перегруппировке сил в некоторых традиционных объединениях.

При этом в регионе продолжалось возвышение двух крупнейших стран — Бразилии и Мексики. На них сегодня приходится 4,5% мирового населения, 4,1% мирового ВВП и 3,1% мировой торговли, т.е. от половины до 2/3 суммарного потенциала ЛКА. В 2000-е годы на фоне некоторого ослабления позиций США в регионе, особенно после провала проекта создания межамериканской зоны свободной торговли (2005 г.), Бразилия по существу стала играть роль второго центра силы на континенте.

2. Стратегические приоритеты

Установки правительств отдельных стран в значительной степени различаются и зависят от стартовых условий и специфического набора проблем. Вместе с тем и на национальном, и на общерегиональном уровне складывается убеждение в том, что продвижение по пути модернизации требует стратегического планирования, опирающегося на результаты долгосрочных прогнозов развития, подкрепляемых разработкой специальных программ для инновационной сферы либо особо важных сегментов национальной экономики3. Общие принципы разработки стратегических программ были сформулированы в одном из последних докладов Экономической комиссии ООН для Латинской Америки и Карибского бассейна (ЭКЛА)4.

В Мексике коррекция стратегического курса была осуществлена правительством Р. Кальдерона после проведения общенациональной дискуссии «Взгляд в 2030 год. Мексика, которую мы хотим видеть» (2006–2007 гг.)5. Примерно в то же время серия прогнозов до 2030 г. под рубрикой «Устойчивое развитие Бразилии» была подготовлена совместными усилиями экспертов Фонда Жетулио Варгаса и компании «Эрнст энд Янг» (2008 г.)6. На практике правительство Л. И. Лула да Силвы занималось постоянной коррекцией 11 кластеров стратегических целей и трех сотен государственных долгосрочных программ в ходе реализации ежегодных бюджетов и пятилетних индикативных планов развития^7. В Чили государственные организации осуществляют около 100 программ и проектов развития, в Мексике — около 150. После тяжелейшего экономического кризиса начала века правительство Аргентины, опираясь на широкие научные исследования, разработало национальную стратегию модернизации «Основные направления политики по формированию новых источников экономического роста» (2003 г.)8.

Набор основных стратегических ориентиров на будущее двадцатилетие можно представить следующим образом.

1. Проведение политики эффективной трансформации производственных систем в «трехмерном пространстве» технического прогресса, продуктивного труда и накопления человеческого капитала при сокращении разрыва в уровне доходов.

2. Реализация стратегии развития и модернизации в обстановке укрепления демократии, общественного консенсуса относительно достижения большего равноправия (полов, рас, этнических групп и т.д.) и «социальной конвергенции» с конечной целью построения современного гражданского общества на принципах транспарентности, национального диалога и гарантий прав человека.

3. Целенаправленная государственная политика в сфере инноваций, призванная расширить участие частного сектора в финансировании нововведений, обеспечить техническую модернизацию важных для стран региона отраслей по переработке природного сырья и создать действенные стимулы для высокотехнологичного производства во избежание утраты позиций на международных рынках. При этом достижение системной конкурентоспособности исключает прямое копирование зарубежного опыта модернизации и предполагает его адаптацию к местным условиям, имея в виду неизбежное влияние на процесс развития историко-культурных, институциональных и политических особенностей стран ЛКА.

4. Выбор в пользу более прагматичной, технологической политики, обеспечивающей укрепление национальных инновационных систем и тесное взаимодействие между предприятиями, их поставщиками и клиентурой, университетами, государственными и частными исследовательскими организациями и финансовыми институтами.

5. Стремление к разработке и реализации устойчивой долгосрочной стратегии развития, ориентированной на «всеобщее участие» и формирование нового альянса государства и частного сектора, что обеспечит ее независимость от циклов смены политического руководства отдельных государств.

6. Государство обязано выделять приоритетные объекты и сектора (предприятия, отрасли, регионы, учреждения и категории работников) и контролирует финансирование соответствующих специализированных программ. Этот выбор должен быть гибким, чутко реагировать на текущие изменения в развитии технологий и норм функционирования рынков.

7. Наращивание «человеческого капитала» и формирование современной системы профессиональной подготовки — ключевая цель предпринимаемых реформ. Осуществление интегральной перестройки системы образования, отвечающей потребностям создания высокопродуктивных рабочих мест и обеспечивающей равноправный доступ населения к качественному образованию и передовым знаниям. Активное внедрение информационных и телекоммуникационных технологий в систему школьного образования, превращение компьютерной грамотности и умения пользоваться интернет-коммуникациями в обязательное условие продолжения обучения в высшей школе и получения достойного места на рынке труда. Расширение участия университетов в научно-исследовательской деятельности и разработке новых технологий.

8. Содействие созданию качественной и доступной для населения системы социального обеспечения, которая в перспективе должна стать всеобщей при соблюдении гарантий ее демократического и децентрализованного характера. Формирование современной системы здравоохранения и санитарии, отвечающей международным нормам.

9. Проведение экологической политики, тесно увязанной со стратегией продуктивного развития, по ряду направлений: активная позиция стран ЛКА на различных международных форумах (ООН, ВТО, ЕС и др.) по проблемам окружающей среды; осуществление комплекса мер (включая налоговые льготы и государственные субсидии) по предотвращению деградации природной среды в результате производственной деятельности; взаимообязывающая договоренность между государством и частным сектором о распределении ответственности и о критериях оценки состояния окружающей среды.

10. Модернизация основных экономических и общественных институтов, призванная обеспечить повышение конкурентоспособности в глобальной экономике. Институциональные реформы должны проводиться в соответствии с передовым мировым опытом, но с учетом принципа социальной справедливости с целью преодоления «исключенности» де-факто из современной жизни общества отдельных слоев, социальных групп или территорий.

11. Углубление процессов региональной интеграции, нацеленное на максимальное использование преимуществ от либерализации торговли и параллельно на нейтрализацию последствий гиперсегментации глобальных и региональных рынков и чрезмерного дробления функций в международных производственных цепочках. Новая интеграция в духе открытого регионализма призвана, с одной стороны, укрепить институциональную основу действующих региональных группировок, выработать предельно четкие нормативы их деятельности, создать механизмы для преодоления асимметрии и применения компенсаций в пользу менее развитых участников, содействовать диверсификации экспорта и развитию малых и средних предприятий, с другой — обеспечивать продвижение интеграции в сферу услуг, инфраструктуры, госзакупок и инновационной деятельности^9.

3. Перспективы до 2020 года

Темпы роста ВВП. Следует ожидать замедления в перспективе до 2015 г. среднегодового прироста общерегионального ВВП до 2,5–2,9% (по сравнению с результатами истекшего десятилетия). По мере преодоления последствий последнего мирового кризиса среднегодовые темпы прироста ВВП в 2015–2020 гг. могут повыситься до 3,5–3,7%. Можно полагать, что эти показатели составят в среднем 3–3,5% в первом десятилетии и 4–4,5% — во втором десятилетии. Норма инвестиций постепенно поднимется до 23–24% от ВВП к началу второй декады.

В первое десятилетие в развитии ЛКА очевидно будет действовать инерция экстенсивных факторов роста, во втором ожидается заметное усиление интенсивных факторов, что должно найти отражение в повышении производительности труда.

Демография и рынок труда. К исходу первой трети XXI в. регион выйдет на рубеж 700 млн жителей. Продолжится процесс урбанизации на базе миграции сельского населения в крупные города, что будет сопровождаться обострением проблем экологии, санитарии, обеспечения коммунальными услугами. Предполагается, что к 2020 г. уровень урбанизации достигнет примерно 78% по сравнению с 70% в 1990 г., что выведет ЛКА по этому показателю на уровень ныне развитых стран.

Внутрирегиональные различия будут определяться тем, что в зоне Южного конуса (Аргентина, Уругвай, Чили и южные штаты Бразилии) уже произошел переход на европейскую модель демографического воспроизводства. В андской, центральноамериканской и карибской частях региона, а также на Севере и Северо-Востоке Бразилии в постепенно затухающем режиме будет действовать модель, характеризующаяся высокой рождаемостью. Среднегодовой темп прироста населения в целом по ЛКА будет определяться понижением с 1,3% в 2005–2010 гг. до примерно 1,0% в первом прогнозном десятилетии и 0,7–0,8% во втором.

На рынке труда скажется переход в трудоспособный возраст многочисленного молодого поколения. Иными словами, в течение 10–15 лет трудоспособное население будет расти опережающим темпом. Параллельно замедление демографического роста будет снижать экономическую нагрузку на занятых.

Латиноамериканские рынки труда обретут большую гибкость (включая временные схемы найма). Это приведет к дальнейшему ослаблению традиционных профсоюзов, повысит роль индивидуальных контрактов и правительственной политики по заключению «социальных пактов».

На передний план выходит проблема межконтинентальной и внутриконтинентальной миграции. Вероятно возникновение специфического круга проблем у стран-доноров (Мексика, Гватемала, Никарагуа, Сальвадор, Перу, Боливия, Эквадор) и стран-реципиентов, в число которых наряду с Коста-Рикой, Чили, Панамой могут войти Аргентина и Бразилия. Эмиграция в США, Канаду, Испанию и другие индустриальные страны останется, видимо, на высоком уровне с увеличением доли оттока туда квалифицированных специалистов. Показательно, например, что общее число высококвалифицированных мигрантов из стран ЛКА, осевших в странах ОЭСР, выросло с 1,9 млн человек в 1990 г. до 4,9 млн в 2007 г.

Страны региона постепенно превращаются из источника обеспечения базовыми природными ресурсами в местоположение нижних и средних «этажей» международных производственных систем. Если в первом десятилетии на мировом рынке Китай и другие экспортеры ЮВА сохранят конкурентные преимущества по дешевизне рабочей силы, то во втором начнут сказываться преимущества ряда стран ЛКА, в том числе в области транспортных издержек, цене рабочей силы и инвестиционном климате. Их котировки в мировых рейтингах будут несколько повышаться, прежде всего за счет Бразилии и Мексики. На рубеже 1-й и 2-й декады важнейшим сдвигом может стать перелом длительной тенденции к уменьшению квоты региона в мировой торговле товарами и услугами. К исходу прогнозного периода этот показатель (ранее отстававший) может сравняться с долей региона в мировом ВВП.

В структуре экономики следует ожидать повышения роли современного агробизнеса, прежде всего в субтропическом поясе и зоне умеренного климата (Южный конус). Напомним, что уже в 1995–2007 гг. доля ЛКА на мировом рынке продовольствия выросла с 11,0 до 13,7%. Можно полагать, что к исходу прогнозного периода ЛКА может превзойти уровень 15%. В перспективе должна расшириться география экспорта продовольствия из региона, учитывая растущие потребности не только восточно-азиатских стран, но и ряда африканских стран, а также государств Ближнего и Среднего Востока. Поскольку ЛКА нужна восходящим экономикам Азии прежде всего как сырьевая платформа, в прогнозный период будет расти вывоз не только продовольствия, но и рудных концентратов, металлических полуфабрикатов, энергоносителей и их производных. Особенно активно новый коридор поставок будет осваивать КНР, сопровождая импорт масштабными инвестициями в производственные мощности в странах ЛКА.

Вместе с тем глубина переработки сырья в ЛКА будет возрастать. Основной тенденцией останется заметное усовершенствование традиционных отраслей. Прогресс в ряде отраслей обрабатывающей промышленности будет определяться изменением структуры спроса на ее продукцию за рубежом и развитием внутренних рынков стран ЛКА. В результате вырастет степень ее «локализации», возрастет доля национальных компонентов в конечной продукции. В относительном (но не абсолютном) выражении может несколько уменьшиться доля продукции обрабатывающей промышленности, поставляемой в США, и увеличиться доля поставок внутри региона и на другие внерегиональные рынки. В частности, возможно заметное расширение сотрудничества Бразилии с португалоязычными (Ангола, Мозамбик) и другими странами африканского континента (ЮАР, Намибия). Даже в Мексике возможна частичная переориентация поставок с «макиладорас», ранее ориентировавшихся исключительно на североамериканский рынок, на рынок внутренний и рынки других стран ЛКА.

Заметный прогресс можно ожидать в развитии сферы услуг. При этом некоторые традиционные для ЛКА сектора услуг начнут относительно сжиматься (неформальный сегмент розничной торговли), а сектор современных услуг будет расширяться. Широкое развитие получат аутсорсинг, лизинг и другие виды деятельности по обслуживанию бизнеса. Туристическая отрасль продолжит свое развитие по нарастающей. Существующие пропорции турпотоков могут значительно измениться. Произойдет их диверсификация за счет туристов из азиатских и европейских государств.

Наиболее заметные изменения произойдут в энергетике и инфраструктуре. На формирование новой инфраструктуры окажут влияние создание трансандийских (широтных) транспортных коридоров и вероятное развитие сети трубопроводов, включая создание меридиональной атлантической и тихоокеанской сети (коридор Венесуэла—Аргентина и Перу—Чили). Все это увеличит возможности внутрирегиональной торговли энергоносителями (нефть, газ).

Повышение цен на энергоносители на международных рынках, сложность освоения новых месторождений (территориальная малодоступность, глубоководное бурение и т.п.), равно как и растущий спрос в самом регионе, вынудят страны ЛКА серьезно озаботиться использованием альтернативных источников энергии. Более масштабное освоением альтернативных источников начнется во втором десятилетии, прежде всего в энергодефицитных странах (таких как Чили), ресурсные возможности и первые АЭС уже имеют Бразилия, Аргентина, Мексика. По пути создания атомной энергетики могут последовать также (скорее всего во втором десятилетии) Венесуэла и Чили. Регион несомненно обладает большими естественными возможностями для использования солнечной и ветровой (прежде всего Бразилия), геотермальной (Мексика, Никарагуа) энергии, а также биоэнергетики (в большинстве стран). Учитывая сложный природный рельеф и труднодоступность многих внутренних районов, страны ЛКА заинтересованы в широком использовании миниэлектростанций. Все это открывает дополнительные возможности для российско-латиноамериканского партнерства.

Использование природных ресурсов. Учитывая заинтересованность более широкого круга внерегиональных партнеров в поставках сырьевых и продовольственных товаров, вероятно расширение соответствующей ниши на мировом рынке для латиноамериканского экспорта.

В первом десятилетии прогнозного периода спрос на основные сырьевые товары очевидно пойдет вверх в ходе восстановления мировой экономики после последнего глобального кризиса. Далее спрос в сфере продовольствия будет расти интенсивнее, а в сегменте минерального сырья притормозится, в частности под влиянием прогресса в области ресурсосбережения и расширения круга альтернативных источников энергии. Высокая ресурсная обеспеченность региона будет привлекать внерегиональных акторов, вызывая растущее соперничество на латиноамериканских рынках.

Проблемы экологии. Внимание к проблемам экологии в ЛКА определяется тремя факторами. Во-первых, значительная часть населения сосредоточена в крупнейших городах, где снабжение водой, санитария и другие экологические проблемы стоят очень остро. Во-вторых, иностранные корпорации в XX в. практиковали добычу природных ресурсов без существенных затрат на сохранение окружающей среды. Наконец, значительная часть региона расположена в зоне с повышенной опасностью природных катастроф и тектонической активности. Экологический мониторинг, программы охраны окружающей среды и сохранения природного биоразнообразия, а также превентивные действия в целях преодоления последствий природных катастроф станут важным направлением государственной политики по крайней мере в крупных странах ЛКА. Но заметного роста затрат на экологические цели и меры по повышению степени подготовленности к ликвидации последствий стихийных бедствий следует ожидать не ранее второго десятилетия.

Инновационное развитие. Применительно к более развитой части региона усилится интерес к размещению производственных мощностей ТНК в секторе средней технологической сложности. Учитывая, что страны ЛКА стоят на пороге нового раунда модернизации, который потребует мобилизации внутренних ресурсов и масштабного привлечения внешнего капитала, процесс дифференциации стран региона по уровню экономического развития усилится. Вместе с тем вторая волна технологической модернизации захватит бóльший круг стран (оставляя в стороне наименее развитые).

Шансы приблизиться к индустриальному Западу по уровню развития собственной научно-технической базы сохраняются лишь у Бразилии и в меньшей мере у небольшой группы других стран — Мексики, Чили, Аргентины. В условиях ограниченности средств, выделяемых на НИОКР, будет преобладать импорториентированный вариант технологической модернизации. В большинстве других стран технологическое обновление будет носить преимущественно очаговый характер с ориентацией на занятие отдельных специфических ниш в рамках создаваемых ТНК производственных цепочек.

Наступление и диффузия нового технологического уклада, связанного с комплексным освоением ряда перспективных технологий (нанотехнологии, биотехнологии, робототехника, альтернативная энергетика) в современном электронно-сетевом формате затронут прежде всего передовой эшелон стран ЛКА. В Аргентине, Бразилии, Мексике, Перу, Колумбии и Чили произойдет определенная структурная перестройка экономики. Однако процесс будет протекать с умеренной скоростью. Его форсирование потребует существенного увеличения нормы накопления.

Экономическая политика, государство и частный бизнес. Государству придется выстраивать новую систему отношений с частным бизнесом. С одной стороны, это определяется общим нарастанием проблем управляемости латиноамериканского общества, с другой — продолжением перестройки частного сектора. В практическом аспекте следует ожидать диверсификации форм и механизмов частно-государственного партнерства: концессии, государственные кредитные гарантии, софинансирование крупных проектов (прежде всего инфраструктурных) и т.д. В этих условиях государственные банки развития сохранят свою роль в большинстве стран, оставаясь важным инструментом решения наиболее сложных проблем.

Дифференциация стран региона. Предпочтительные шансы роста экономического потенциала в обстановке политической стабильности имеют страны Южного конуса — Чили, Аргентина, Уругвай и Бразилия. Продолжится превращение последней из регионального в глобального игрока.

В андской зоне (Боливия, Эквадор, Перу, Колумбия, Венесуэла), к которой примыкает и Парагвай, сохранится неустойчивость экономической динамики и политическая турбулентность. Исключением может стать Колумбия, но только если удастся серьезно продвинуться в уже начавшемся процессе затухания внутреннего конфликта и обеспечить свертывание наркотрафика. Не исключается обострение внутренних конфликтов в Перу и Боливии на этнополитической основе и в связи с ростом диспропорций в благополучии различных районов. Амплитуда политических колебаний в андских странах может быть весьма существенной.

Ориентация Мексики на рынок США и резко возросшая корреляция экономической динамики обеих стран ставит положение дел в Мексике в зависимость от происходящего в экономике северного соседа. Дестабилизация политической обстановки и всплеск криминальной активности в Мексике последнее время не позволяет рассчитывать на быструю нормализацию положения в стране. В предстоящее десятилетие восстановление влияния Мексики в регионе возможно, но лишь к его исходу.

Центральная Америка (кроме Коста-Рики) в социально-политическом плане очень уязвима. Конкретная ситуация в отдельных странах будет определяться противоречивым сочетанием того, что, с одной стороны, связано со степенью их интеграции в процесс глобального разделения труда (по мексиканской модели), с другой — с нарастанием дисбалансов в национальном хозяйстве и ограниченными возможностями для реального прогресса в решении социальных проблем и для развертывания экономической модернизации.

В карибской зоне процесс дифференциации пойдет даже интенсивнее, чем на континенте. Здесь уже выделилась группа относительно преуспевающих стран и территорий с высоким уровнем жизни, сумевших найти свою нишу в мировой экономике (Багамы, Барбадос, Виргинские острова). Но часть из них, сделавших ставку на офшорный бизнес, будет испытывать серьезные затруднения в связи со стремлением США и других грандов мировой экономики ограничить эту практику. Выбор новой специализации для островных мини-государств предельно ограничен.

Траектория дальнейшего развития Кубы будет связана с постепенной трансформацией страны, в чем-то близкой вьетнамскому варианту изменений, содержание которых сводится к консервации основных элементов политической системы и определенной либерализации экономической жизни. Резерв устойчивости прежней системы власти на Кубе в немалой мере зависит от долговечности союза леворадикальных режимов (АЛБА), включающего Боливию, Венесуэлу, Доминику, Никарагуа, Кубу и Эквадор.

Реалистичный взгляд не дает оснований для завышенных оценок изменения места ЛКА в мировой экономике. Более оптимистический прогноз к исходу второго десятилетия XXI в. может быть сделан лишь для отдельных, наиболее крупных стран ЛКА, в частности, для Бразилии и Мексики. Но в целом регион сократит отставание от азиатских «драконов» и других быстрорастущих «нарождающихся рынков».

Уровень доходов и преодоление бедности. К исходу прогнозного периода заметные сдвиги произойдут в социальной сфере. Стабильный экономический рост к 2020 г. позволит повысить доходы основной массы населения. Многие страны ЛКА добьются заметного успеха в консолидации рыночной экономики и механизма ее регулирования. Аргентина, Бразилия, Мексика, Перу, Колумбия и Чили в той или иной мере подтянутся к государствам со средним уровнем доходов. Соответственно, предстоит расширение границ среднего класса. В рамках проведения социально ориентированной политики вероятен заметный прогресс в области образования, здравоохранения и социального обеспечения.

Политические режимы. В странах ЛКА, принадлежащих к высшему и среднему уровню развития, будут постепенно укрепляться позиции центристских сил. Их базой станет растущий средний класс, который традиционно выступает в роли амортизатора влияния крайних флангов политического спектра. Лидерство в политическом соперничестве будут сохранять партии и движения, сочетающие в своей практике и идеологии принципы демократии, экономической рациональности и социальной солидарности.

В течение первой декады вероятно определенное сокращение зоны режимов левой ориентации (примерно на треть) при сохранении их весомого присутствия на политической карте ЛКА. Расширится зона умеренных правительств, что обусловит сдвиг политического маятника в регионе ближе к равновесной позиции. Вместе с тем левая ориентация еще способна проявить себя в предстоящий период. В перспективе наряду с сужением пространства экстремальных вариантов (типа венесуэльского) усилится склонность левоориентированных режимов к проведению более прагматичной политики. В ее рамках внимание к социальным функциям государства будет сочетаться с совершенствованием институционально-правовой базы.

В регионе уже преобладают институционально устоявшиеся режимы. Зона политической турбулентности ограничена. Но, разумеется, риски сохранятся и в прогнозный период, создавая, в частности, проблемы для УНАСУР и других структур внутрирегиональной интеграции. Для прогнозного периода будут характерны внутренние конфликты малой интенсивности, связанные с периодическим обострением социальных противоречий в отдельных странах, с вероятными проявлениями этнического радикализма, а также с проблемами трансграничного наркотрафика. Вместе с тем в отличие от Старого Света Латинская Америка почти не имеет почвы для столкновений межцивилизационного и конфессионального характера, меньше предпосылок и для проявлений трансграничного терроризма.

4. Внешняя ориентация

Позиции в мире и диверсификация внерегиональных связей. Позиционирование ЛКА на международной арене будет определяться расширением и диверсификацией фронта международного сотрудничества. Диапазон маневра в международных делах явно увеличивается. Перед странами ЛКА (первого и второго эшелонов) открывается перспектива выхода из традиционно периферийной ниши. Перестройка внешнеэкономических связей с учетом сдвига эпицентров роста вероятна в трех направлениях: доля США будет немного снижаться при относительном повышении роли ЕС; вероятен новый виток роста внутризональной торговли; позиции азиатских стран во внешнеэкономических связях ЛКА будут устойчиво возрастать. Лидировать, несомненно, будет Бразилия, «играя» на нескольких направлениях — Юг—Юг, БРИКС, диалог с США и ЕС, с меньшими шансами к тому же амплуа будет стремиться Мексика. На смену доминирования американских стратегических интересов на континенте приходит более сбалансированная политика сотрудничества с внерегиональными игроками.

Внешняя торговля и позиции на мировых рынках. В прогнозный период внешний сектор по-прежнему будет оказывать определяющее влияние на объемы национального производства и макроэкономическую стабильность, несмотря на вероятную корректировку экспорториентированной модели с частичной переориентацией на развитие внутреннего рынка. Вероятное возрастание спроса на ряд важных стратегических ресурсов (углеводороды, другие полезные ископаемые, а также продовольствие, воду) будет сочетаться с повышением привлекательности ЛКА, обладающей крупными запасами полезных ископаемых и свободными земельными угодьями, пригодными для производства сельскохозяйственной продукции. Важность этого региона как производителя нефти, природного газа, различных видов биотоплива и прочих альтернативных энергоносителей, а также продовольствия может способствовать некоторому повышению рейтинга региона в мировом хозяйстве.

Региональная интеграция. Не менее десятилетия займет процесс обновления и консолидации системы латиноамериканской интеграции. Ее новый подъем возможен только при условии качественных сдвигов в разделении труда внутри региона на основе роста взаимной торговли энергоносителями и продовольствием, размещения фрагментов производственных цепочек внутри самого региона, налаживания внутрирегиональной торговли современными услугами, а также развитии инфраструктурной интеграции, чему сейчас придается особое значение. Могут быть созданы национальные органы, которые бы способствовали приданию нового импульса интеграции. Достижение здесь знаковых соглашений возможно.

Весьма вероятно развитие тенденции к укреплению торговых связей Южной Америки со странами АТР и становлению транстихоокеанского интеграционного процесса, основанного на взаимодополняемости экономик двух регионов. Нельзя исключать также развития трансатлантических интеграционных связей на базе готовящихся в течение последнего десятилетия соглашений об экономической ассоциации между МЕРКОСУР, АСН и Центральноамериканским общим рынком (ЦАОР) с ЕС, с КАРИКОМ.

В рамках Западного полушария в ближайшие 20 лет сохранятся две разнонаправленные тенденции. С одной стороны, стремление к объединению в масштабах всего региона, с другой — поиски моделей взаимодействия, отвечающих условиям и потребностям отдельных групп стран.

Перспектива объединения всех государств региона в единый интеграционный блок с НАФТА представляется маловероятной. Нельзя не учитывать противодействия этому проекту со стороны Бразилии, претендующей на самостоятельную роль регионального лидера. Есть определенная вероятность того, что страны ЛКА будут и дальше развивать проект общерегиональной Организации латиноамериканских и карибских государств, которая может взять на себя ряд координационных функций, не стремясь подменить, однако, нынешнюю ОАГ.

В плане же дифференциации наиболее вероятно формирование двух основных зон интеграции — северной и южной. В северной зоне несомненным лидером останутся США и созданное ими объединение НАФТА. К ним тяготеют страны Центральной и Карибской Америки, Колумбия, Перу. Эти страны будут строить свою стратегию участия в процессах глобализации, прежде всего, через экономику США, соглашаясь на роль «младшего» партнера и используя такое сравнительное преимущество, как географическая близость североамериканского рынка. Там будут развиваться по преимуществу классические формы интеграции, основанные на либерализации торговли как в рамках ЦАОР и КАРИКОМ, так и между этими объединениями и НАФТА. Усилению интеграции с экономикой США, на которую и сейчас приходится более 50% товарооборота стран Центральной Америки, Карибского бассейна и около 80% Мексики, будет, по-видимому, противодействовать политика диверсификации внешнеэкономических связей за счет развития отношений с Европой и АТР.

Иная стратегия продвигается Бразилией. Она направлена на диверсификацию внешних связей, развитие сотрудничества по линии Юг—Юг, противодействие монопольному господству США на континенте. Стремясь к статусу мировой державы, Бразилия считает необходимым завоевание лидерства в Южной Америке и повышение статуса в развивающемся мире, позиционируя себя в международных организациях в качестве выразителя и защитника интересов всех развивающихся стран. Она неизбежно продолжит тот курс, которого придерживалась последние два десятилетия, начав с реализации проекта Южноамериканского общего рынка — МЕРКОСУР (1991 г.), а затем реализовав во многом в противовес АЛКА проект объединения 12 стран юга континента в Союз южноамериканских наций — УНАСУР (2004 г.), преследующий пока главным образом геополитические цели. В последние годы Бразилия стремится сочетать свои усилия по интеграции в рамках собственно латиноамериканского региона с развитием широких межконтинентальных связей. Свидетельством этому являются договор о стратегическом партнерстве с ЕС, создание ИБСА (объединение Индии, Бразилии и ЮАР (2003)) и активное участие страны в проекте БРИК.

В южной зоне торговая интеграция будет развиваться медленнее, чем в северной вследствие невысокой взаимодополняемости экономических структур, слабого развития транспорта и связи, ограниченных возможностей бразильского внутреннего рынка, ослабления традиционных интеграционных группировок, прежде всего, Андского сообщества наций, а также возможного усиления идеологических, политических и экономических разногласий между странами региона.

В этих условиях углубление интеграции, ее развитие от зоны свободной торговли к общим рынкам и экономическим союзам будет сталкиваться с трудностями. Поэтому следует ожидать развития разнообразных видов сотрудничества в более или менее гибких формах, не требующих жесткой дисциплины, с участием ограниченного числа стран. Перспективные направления — развитие систем транспорта, связи, энергетики, содействие торговле, а также решение проблем экологии.

Не представляются обнадеживающими перспективы Боливарианской альтернативы для Латинской Америки (АЛБА)10. Учитывая ограниченные экономические возможности Венесуэлы, которая кроме нефти по льготным ценам мало что может предложить странам-партнерам для улучшения их положения в мировом хозяйстве, стратегия АЛБА едва ли переживет срок пребывания у власти Уго Чавеса.

Российско-латиноамериканские отношения. В период 2010–2020 гг. можно ожидать роста взаимного интереса к расширению деловых связей. Рост товарооборота будет сочетаться с диверсификацией товарной структуры, с расширением географии российских товарных поставок, в том числе за счет активизации инвестиционного сотрудничества: гидроэнергетика и атомная энергетика, разведка и добыча природных ресурсов, железнодорожное строительство, аэрокосмическая сфера, прокладка и эксплуатация газо- и нефтепроводов, некоторые направления телекоммуникационной сферы. Сохраняющаяся по этим направлениям относительная конкурентоспособность России, наряду с растущими потребностями стран ЛКА могут обеспечить увеличение масштабов взаимодействия. В сфере научно-технического сотрудничества будут развиваться использование возобновляемых источников энергии, био- и нанотехнологии, получение новых композиционных материалов. Можно ожидать сохранение уровня, достигнутого в области военно-технического сотрудничества.

Однако состояние российской экономики и ее технологическое отставание (особенно машиностроительного комплекса) не позволит полностью решить проблему диверсификации экспорта за счет увеличения поставок машин и оборудования. Следует ожидать сохранения дефицита торговли России с латиноамериканскими странами. Она едва ли выдвинется в число приоритетных партнеров стран ЛКА, но может иметь серьезные позиции на отдельных рынках региона (Бразилия).

Поле деятельности российского бизнеса будет ограничиваться усиливающейся конкуренцией со стороны местных фирм и компаний, укрепивших свой производственный и технологический потенциал и способных оказывать высокотехнологичные услуги в таких областях, как гидроэнергетика, телекоммуникации, станкостроение и сельхозмашиностроение и другие. Нельзя сбрасывать со счета и растущую конкуренцию со стороны Китая.

Более полная реализация имеющихся возможностей предполагает решение четырех блоков проблем.

1. Общий подход к сотрудничеству. России необходимо учитывать возросший экономический потенциал стран ЛКА, которые все больше позиционируют себя в роли экспортеров машин и оборудования, источника прямых инвестиций. Назрела необходимость проведения целенаправленной политики по улучшению имиджа России в общественном мнении латиноамериканских стран, используя широкие возможности современных информационных технологий.

2. Совершенствование юридической и финансовой поддержки предполагает расширение договорно-правовой практики, включая подписание соглашений о взаимной защите инвестиций и избежании двойного налогообложения, модернизацию кредитной и налоговой практики, а также решение проблемы кредитно-финансовой поддержки экспортно-импортных операций и взаимных инвестиционных проектов.

3. Господдержка должна быть ориентирована на устранение межведомственных барьеров и формирование единого механизма взаимодействия между различными видами внешнеэкономической деятельности. Должна расширяться практика государственных гарантий при реализации наиболее перспективных для России инвестиционных проектов. Государство обязано содействовать и налаживанию контактов между представителями малого и среднего бизнеса России и соответствующих латиноамериканских стран, участвующих во внешнеэкономической деятельности.

4. Изменение формата отношений. Целесообразно активизировать политико-дипломатическое присутствие России (в ряде случаев в качестве наблюдателя) в ключевых международных организациях ЛКА и всего Западного полушария. Необходимо продвигаться по пути расширения сотрудничества с региональными экономическими группировками, а также решить проблемы вступление Российской Федерации в Межамериканский банк развития и заключения соглашений о взаимодействии с субрегиональными кредитно-финансовыми организациями. Торгово-экономическое сотрудничество с наиболее перспективными партнерами (Бразилия, Мексика, Аргентина) к исходу первого десятилетия может быть переведено в формат соглашений о свободной торговле.

Примечания

1 Подсчитано по: World Bank. World Development Indicators, 2009. Washington, 2009. P. 208–210, 216–218.

2 Подсчитано по: CEPAL. Anuario estadístico de América Latina y el Caribe, 2008. Santiago de Chile, 2009. P. 196–218.

3 Характерными примерами являются мексиканская программа в области информационно-телекоммуникационных технологий (Visión México 2020. Políticas públicas en materia de Tecnologías de Información y Comunicaciones para impulsar la competitividad de México) или бразильская — в сфере энергетики (WWF-Brazil. Sustainable Power Sector. Vision 2020).

4 См.: CEPAL. La transformación productiva 20 años después. Viejos problemas, nuevos oportunidades. Santiago de Chile, 2008.

5 Estados Unidos Mexicanos. Visión 2030. El México que queremos. México: Presidencia de la Republica, 2007.

6 Sustainable Brazil. Economic growth and consumption potential. São Paulo, EYGM Limited, 2008; Sustainable Brazil. Horizons of Industrial Competitiveness. São Paulo, EYGM Limited, 2008.

7 Brasil. Ministerio do Planejamento. Plano Plurianual, 2008–2011. Vol. I. Brasilia, 2007. P. 40–42.

8 Componentes macroeconómicos, sectoriales y microeconómicos para una estrategia nacional de desarrollo. Lineamientos para fortalecer las fuentes del crecimiento económico. Buenos Aires, 2003.

9 Составлено по данным: CEPAL. La transformación productiva 20 años después. Op. cit. P. 317–328; Brasil. Ministerio do Planejamento. Plano Plurianual, 2008–2011. Op. cit. P. 40–55; Estados Unidos Mexicanos. Visión 2030. El México que Queremos. Op. cit. P. 23–27; CEPAL. La proteccion social de cara al futuro: Acceso, financiamiento y solidaridad. Montevodeo, 2006. P. 77–111, 149–180; CEPAL. Desarrollo productivo en economias abiertas. Santiago de Chile, 2004. P. 123–128, 163–169, 209, 235–236, 260, 326, 350–351, 373, 386–387.

10 В состав АЛБА входят Венесуэла, Боливия, Гондурас, Куба, Никарагуа, Эквадор и три небольших островных государства Карибского бассейна.

В. В. Наумкин, А. В. Акимов

Перспективы развития ситуации в странах Ближнего Востока до 2020 года. Вызовы и возможности для России

Учитывая высокую динамику протекающих в странах Ближнего Востока процессов, целесообразно разделить рассматриваемый нами восьмилетний период условно на две части — 2012–2016 гг. и 2016–2020 гг. и соответственно этому говорить о краткосрочной и среднесрочной перспективах развития ситуации в этих странах. Это, конечно, не означает, что между двумя четырехлетиями пролегает некий водораздел.

Последнее десятилетие XXI в. было временем серьезных потрясений для региона: подъем исламского радикализма и начало глобальной войны против террора, иностранное вторжение в Ирак и свержение режима Саддама Хусейна, новые периферийные войны Израиля с арабами (2006 и 2009 гг.). А начавшийся в 2011 г. процесс «арабского пробуждения» стал для региона событием исторического значения, сопоставимым с распадом Османской империи и образованием национальных арабских государств под мандатом Великобритании и Франции после Первой мировой войны или освобождением этих государств от колониализма и национальными революциями третьей четверти ХХ в. Бурные мятежные движения 2011–2012 гг. в шести арабских странах (в отдельных случаях они могут быть охарактеризованы как революции) уже привели к смене лидеров или режимов в части из них и к политическому триумфу десятилетиями находившихся в подполье исламистских сил. Нет оснований считать, что все остальные государства имеют иммунитет от лихорадки молодежного протеста, который явился мотором происшедших изменений. Однако нет причин и говорить о каком-либо эффекте домино, поскольку в одной части государств региона протестные движения практически вообще не имели место, в другой — были погашены с помощью реформ (пускай, и не глубоких), как, например, в Иордании и Марокко, денежных вливаний, как в Саудовской Аравии, или репрессивных действий властей, как на Бахрейне. На среднесрочную перспективу ключевым вопросом для региона представляется возможность изменений в таких региональных гигантах, как Иран и Саудовская Аравия, ситуация в которых пока остается стабильной.

Общая траектория развития ситуации в регионе будет определяться совокупным воздействием следующих обстоятельств.

1. Остановится ли в регионе волна мятежей, протестов и революций?

2. Удастся ли удержать регион от распространения оружия массового поражения?

3. Какую политику в отношении государств региона будут проводить наиболее влиятельные глобальные державы?

4. Удастся ли добиться успеха в разрешении арабо-израильского конфликта (в первую очередь, на палестино-израильском треке)?

5. Насколько серьезным и длительным будет обострение межконфессиональных и внутриконфессиональных противоречий?

6. Пойдет ли на спад религиозный экстремизм и терроризм?

7. Удастся ли избежать новых войн и иностранных интервенций?

8. Будут ли развиваться «новые арабские исламские режимы» в направлении демократии?

9. Какой будет ситуация на нефтегазовом рынке?

10/ Насколько успешным будет экономическое развитие стран региона?

В этом контексте ключевой проблемой для региона в рассматриваемый период является экономическое развитие.

Перспективы экономического роста в странах Ближнего Востока

Регион Ближнего Востока, как можно предполагать, останется крупнейшим поставщиком нефти и газа (свыше 2/3 мировых поставок нефти), а также высокотехнологичных решений в самых разных областях: от военной техники до сельского хозяйства (например, в Израиле). В то же время набирающей силу новой тенденцией является повышение потенциала региона в обрабатывающей промышленности (Турция), нефтехимии (Саудовская Аравия).

Будет возрастать роль Ближнего Востока в качестве мирового финансового центра (ОАЭ), регион останется крупным импортером самых разных видов промышленной и сельскохозяйственной продукции. С одной стороны, арабские страны Персидского залива сохранят значение как крупные экспортеры капитала. При этом стоимость зарубежных активов этой группы стран, по некоторым оценкам, уже превысила 1,8 трлн долл., что примерно в два раза превышает их суммарный ВВП, а основная часть инвестиций приходится на США (более 300 млрд долл.) и на страны Европы. С другой стороны, страны региона сами являются реципиентами прямых иностранных инвестиций, самые крупные из них — Саудовская Аравия, Катар и Турция. Ключевые инвестиционные сектора в арабских странах Персидского залива включают нефтехимический сектор, металлургию, алюминиевую и цементную промышленность, производство строительных материалов, горнодобывающую и пищевую промышленность, объекты инфраструктуры, сферу услуг.

Саудовская Аравия и ОАЭ стремительно улучшают инвестиционный климат, что является важной предпосылкой для устойчивого экономического роста на ближайшую перспективу. За период 2005–2010 гг. Саудовская Аравия перешла с 67-го на 13-е место в мире в рейтинге стран по удобству ведения бизнеса, определяемом Всемирным банком. Продолжается осуществление стратегических программ развития, что, вероятно, будет продолжаться и в среднесрочной перспективе. В Долгосрочной стратегии экономического развития Саудовской Аравии до 2024 г., первыми двумя этапами осуществления которой являются восьмой (2005–2009 гг.) и девятый (2010–2014 гг.) пятилетние планы экономического развития, поставлена цель снизить за период с 2005 по 2024 г. долю экспорта нефти в общем экспорте страны с 65,8 до 19,5%, поднять долю экспорта других товаров с 26,8 до 59,8%, а долю экспорта услуг с 7,4 до 20,7%. В рамках стратегии развития до 2024 г. катализатором капиталовложений должны стать прежде всего частные инвестиции. Поставлена цель наращивать частные инвестиции в среднем на 10,3% в год, в то время как ежегодный рост государственных инвестиций должен составить около 8,7%. Фактором риска для Королевства на ближайшую перспективу является истощение запасов нефти в результате наращивания ее добычи для компенсации нехватки сырья на рынке вследствие санкций против Ирана. К 2020 г. основными покупателями аравийской нефти станут азиатские государства (в первую очередь, Китай), а возможное достижение западным полушарием энергетической самообеспеченности (с учетом, в частности, огромных запасов, открытых в Бразилии), как можно предполагать, коренным образом скажется на отношениях арабского мира с США.

Однако в целом значение всей группы арабских стран Персидского залива, экспортирующих нефть, непременно, будет расти. К 2020 г. их суммарный ВВП должен достичь 2 трлн долл., что составит 1,7% мирового ВВП. Контуры ситуации в этом регионе определяется тем, что аравийские режимы стоят перед выбором следующих вариантов экономической политики: продвижение широких экономических программ развития при сравнительно более медленных политических сдвигах либо ускорение политических реформ, в случае, если экономическая политика окажется менее успешной, чем ожидается.

В Турции макроэкономическая стабилизация и увеличение роли частного сектора будут способствовать экономическому росту. Руководство страны планирует, что к столетнему юбилею республики в 2023 г. она войдет в число 10 крупнейших экономик мира (занимая в настоящее время 17-е место в мире по величине ВВП). Независимо от того, сумеют ли турецкие лидеры решить эту амбициозную задачу, понятно, что страна вышла на траекторию достаточно устойчивого и динамичного экономического роста и прочно закрепилась в таких авторитетных международных сообществах, как «Группа двадцати». Норма инвестиций превысила 21%, выросли прямые иностранные инвестиции. Фактором риска для Турции является значительная роль внешних источников финансирования. В 2008 г. дефицит по счету текущих операций платежного баланса достиг 42 млрд долл. против 1,5 млрд долл. в 2002 г. и, по прогнозам, составит около 60 млрд долл. к 2015 г. Данная тенденция в условиях нарастания финансовых проблем в странах Запада делает Турцию более уязвимой в случае разрастания мирового финансово-экономического кризиса. Показателем уровня развития турецкой промышленности являются успехи военно-промышленного комплекса, производящего авиационно-ракетную технику, крупные боевые корабли и подводные лодки, средства радиоэлектронной борьбы.

На экономику Ирана большое влияние оказывает режим международных санкций, действующий с 2010 г. Она сильно зависима от экспорта — объем внешней торговли составляет свыше 45% ВВП. В то же время значительные людские и природные ресурсы страны обеспечивают существование внутреннего рынка, поддерживающего экономическую активность даже в условиях ухудшающейся мировой конъюнктуры. Сложившаяся практика иранского руководства постепенно изменять действующие в стране экономические механизмы в сторону мировых стандартов позволяет рассчитывать на устойчивое развитие. Поскольку вероятность сохранения высоких цен на нефть достаточно велика, можно прогнозировать, что существенного замедления темпов роста иранской экономики не произойдет. Уровень развития реального сектора экономики Ирана характеризует тот факт, что страна имеет отечественное ракетостроение, развитую фармацевтику и некоторые другие высокотехнологичные производства.

Социальные, экологические проблемы и некоторые экономические сценарии

Что касается особенностей развития региона, которые будут присутствовать при любом сценарии, то это сохранение высоких темпов роста населения, как минимум, на краткосрочную перспективу (с некоторыми исключениями, к примеру, в Турции), обострение экологических проблем и нехватка ресурсов, в первую очередь — сельскохозяйственных земель и пресной воды. Кроме Турции, все страны региона имеют крайне низкий уровень водообеспеченности, ограничивающий развитие сельского хозяйства. Регион вынужден импортировать значительное количество продовольствия, а также кормового зерна. Дефицит пресной воды приводит к невозможности развивать сельское хозяйство без существенных инвестиций, а для развития экономики, включая помимо сельского хозяйства городскую инфраструктуру и некоторые водоемкие отрасли промышленности, необходимо развивать самостоятельную капиталоемкую отрасль по добыче и опреснению, а также транспортировке пресной воды.

В течение последних четырех десятилетий в арабских странах стабильно повышался удельный вес молодежи среди населения. Экспертами Всемирного банка прогнозируется, что к 2015 г. он будет превышать 30%. Этот процесс при ограниченных возможностях роста обрабатывающей промышленности и сельского хозяйства порождает высокий уровень безработицы, прежде всего — среди молодежи. В настоящее время безработица среди молодежи в странах Ближнего Востока составляет свыше 25%, что является одним из самых высоких показателей в мире. Это, в свою очередь, предопределяет достаточно высокие темпы роста региональных трудовых ресурсов: в 1980–2010 гг. они находились на уровне 3,3% (в Южной Азии — 2,1%, в Восточной Азии — 1,5%).

Проблема высокой безработицы в арабских странах тесно связана с качеством их трудовых ресурсов, которое заметно отстает от других развивающихся регионов. Доля низкоквалифицированных и неквалифицированных работников составляет примерно 60–65% экономически активного населения арабского мира, что, в свою очередь, обусловлено отставанием образовательного уровня местных жителей. Критической социальной проблемой региона остается крайняя бедность населения в разных странах, входящих в его состав.

Не менее острой проблемой для арабского мира остается хроническая бедность достаточно широких слоев населения. Рост безработицы и повышение потребительских цен (прежде всего на продукты питания) привели к заметному росту удельного веса бедных в общей численности населения. По имеющимся оценкам, учитывающим национальные критерии бедности, рассматриваемый показатель в конце 2000-х годов достиг в среднем 40%, в частности, в Йемене — 60%.

С учетом всего сказанного можно предположить несколько вариантов развития экономической ситуации в регионе в связи с политической ситуацией.

Первый сценарий: «Политические процессы взрывают регион и его экономику». В этой ситуации различного рода конфликты расшатывают социально-экономическую обстановку в такой степени, что экономическая деятельность резко сокращается, разрушаются существующие предприятия, экономика откатывается далеко назад по уровню и масштабам развития. Примеры реализации такого сценария сегодня — Ирак и Ливия.

Второй сценарий: «Внешнеэкономические процессы — запал для политического взрыва». Мировой финансово-экономический кризис, развитие альтернативных технологий в энергетике от солнечной и ветровой энергетики до сланцевых нефти и газа, замедление экономического роста в КНР могут привести к резкому сокращению спроса на основные экспортные продукты региона — нефть и газ. В результате сокращения экономических возможностей государств разворачиваются разрушительные процессы в политической области.

Третий сценарий: «Устойчивое развитие». Сценарий возможен как при благоприятном развитии мировой экономики, так и при мировом кризисе, если он не вызовет существенного спада потребления нефти и газа в быстро растущих экономиках стран Азии. При росте мировой экономики потребности разных стран мира в нефти и газе будут возрастать, что придаст импульс развитию региона. Экономический спад в странах Запада, вызванный мировым финансово-экономическим кризисом, может привести к спаду потребления нефти и газа в этой части мирового хозяйства, но растущие экономики Китая, Индии и стран Юго-Восточной Азии будут нуждаться в дополнительных количествах топлива, особенно для автомобильного транспорта, и этот рост потребностей в нефти и газе в странах Восточной и Южной Азии обеспечит спрос на нефть и газ Ближнего Востока.

Варианты развития политической ситуации

Переживаемые в последнее время государствами региона (в первую очередь, его арабской части) бурные трансформационные процессы, сохранение старых и появление новых угроз безопасности, нерешенность конфликтов, немалая часть из которых имеет глобальное измерение (арабо-израильский конфликт, ситуация в Судане, курдская проблема, деятельность экстремистских и террористических организаций, ядерная программа Ирана, положение в Сирии, в Йемене, неопределенность будущего Ирака и т.п.), предопределяют возможность развития ситуации в нежелательном для мира и стабильности направлении.

Одним из наиболее негативных последствий турбулентных событий последнего десятилетия явилось резкое обострение межконфессиональных (между мусульманами и христианами) и внутриконфессиональных (между суннитами и шиитами) противоречий, которые на краткосрочную перспективу имеют тенденцию не только сохраниться, но и обостриться. Формирование на Ближнем Востоке альянса влиятельных суннитских исламистских (или симпатизирующих исламистскому порядку даже при сохранении светского характера своей государственности, который может подвергаться эрозии) режимов, осью которого на сегодня являются такие страны, как Саудовская Аравия, Катар, Турция, Тунис усилит их стремление доминировать в региональной политике и навязывать соседям свою повестку дня.

Неясно, надолго ли сохранится неожиданное взаимопонимание и сближение вышеназванной группы государств с Западом и, прежде всего, с США, поддержавшими революции арабских майданов и установивших отношения сотрудничества с политическим исламом. Вероятно, глубоко проникший в местные общества антиамериканизм, подогреваемый неослабевающей поддержкой Вашингтоном Израиля и хронической неурегулированостью арабо-израильского конфликта, все же не удастся преодолеть. Показательно, что даже в условиях острого экономического кризиса основная часть египтян негативно относится к перспективе предоставления Западом экономической помощи их стране. Сохраняет потенциал джихадистское движение, которое помимо решения внутренних задач не отказывается (во всяком случае, в части входящих в него организаций) от глобальной повестки дня. В то же время нельзя полностью исключить маргинализацию экстремистских террористических движений, которые сосредоточатся на завоевании влияния в уязвимых «пограничных» зонах Ближнего и Среднего Востока и Африки. «Аль-Каида», по имеющимся оценкам, может превратиться в сообщество дочерних организаций, «одиноких волков», или (в результате успешного контртеррористического давления) в совокупность ячеек, связанных лишь информационно-коммуникационными и идеологическими нитями.

Потенциал исламистского движения в целом в предстоящий период будет ослабляться противоречиями между различными течениями политического ислама — «Братьями-мусульманами» (и выросшими из них группировками), салафитами и джихадистами. Эти противоречия будут и в дальнейшем активно использоваться региональными акторами с целью продвижения своих интересов (например, поддержка Саудовской Аравией салафитов, Катаром — «Братьев-мусульман»).

В целом с немалой долей вероятности можно предположить, что, как минимум, в краткосрочной перспективе неопределенность и нестабильность в значительной части стран Ближнего Востока, порожденные массовыми протестными движениями и приходом к власти исламистов, сохранятся. Удастся ли господствующим теперь во многих государствах (и прежде всего в такой ведущей стране арабского мира, как Египет) исламским политическим силам, «голодным до власти», как выразился один из участников событий, преодолеть искушение вернуться к испытанным авторитарным методам правления? Не помешает ли их взгляд на собственный успех как на результат Божественного предопределения выполнению ими обещаний сохранить приверженность демократии и опираться на волеизъявление? И, главное, удастся ли им решить трудные задачи восстановления экономик, которым был нанесен ущерб турбулентными событиями 2011–2012 гг.?

В среднесрочной перспективе сохранится противоборство двух тенденций в эволюции политического ислама. Одна из них — к модернизации, адаптации его к современным реалиям в силу самой ответственности за управление соответствующими странами, усиление его приверженности демократическим нормам под давлением общественного мнения большинства населения, высказавшего в ходе протестных движений стремление к свободе и социальной справедливости. Другая — «замыкание в себе», попытка выстроить систему ценностей и норм, в значительной мере не совпадающих с господствующими в большинстве стран мира.

Частичная дерадикализация политического ислама уже происходит, и под влиянием этого процесса уже в краткосрочной перспективе будет меняться лицо таких группировок, как ХАМАС и Хизбалла. Движение ХАМАС, поддерживаемое в настоящее время не Ираном, а консервативными арабскими режимами, вероятно, будет дальше двигаться в сторону мира с Израилем. Возможное превращение его демократическим путем в правящую политическую силу всей Палестинской автономии создаст новую ситуацию, которую будет должен учитывать как Израиль, так и западные государства. Стратегия Хизбаллы, возможно, в меньшей мере будет увязываться с целями, которые преследует Иран. Однако рост числа накопленных этой партией ракет и, возможность, приобретение ею способности самостоятельно производить это оружие представляют собой серьезный вызов для Израиля.

Пока нет оснований для алармистских прогнозов в сфере нераспространения. В то же время среди возможных сценариев есть негативный: кризис вокруг Ирана не удается разрешить, против него совершается военная акция, Тегеран производит ядерное оружие, что подталкивает к этому решению другие страны региона. Вполне вероятным является более позитивная перспектива — удержание Тегерана «у ядерной черты»: он не отказывается от программы приобретения возможности максимально быстрого создания ядерного оружия в случае необходимости, но по-прежнему не принимает об этом политического решения. С таким Ираном страны региона и глобальные игроки будут жить, не исключено, что и некоторые региональные державы захотят последовать его примеру. Шансы на создание даже на Ближнем Востоке даже к 2020 г. зоны, свободной от ядерного оружия, или продвижение в «глобальному нулю» пока остаются незначительными. Сохраняется угроза захвата ядерных материалов террористическими группировками и появления в их руках или у «провалившихся» режимов такого оружия, как «грязная бомба».

Сама возможность расширения группы «провалившихся» режимов в итоге процесса «сомализации» далеко не исключена. Список кандидатов на попадание в эту группу помимо тех, которые сегодня находятся «на слуху» может пополниться пока стабильными государствами. Некоторые глобальные и региональные игроки, скорее всего, будут продолжать стремиться к использованию против отдельных режимов таких средств давления, как санкции, включая односторонние, и даже использование военной силы, в том числе ради своекорыстных интересов. Однако в целом время односторонних решений ушло, и даже самые сильные державы вряд ли решатся на подобные действия без мандата международного сообщества (прежде всего, инструменты ООН, которая в среднесрочной перспективе сохранит свою роль и без реформирования). При этом разногласия между группами глобальных и региональных держав по вопросу о сочетании принципа уважения национального суверенитета и возможности вмешательства во внутренние дела государств-нарушителей общепринятых норм, особенно прав человека, вряд ли смягчатся.

Баланс сил в регионе, видимо, будет и в дальнейшем меняться. Неарабские державы, которые пока считают себя победителями в результате событий «арабской весны», продолжат соперничество за влияние. И Израиль, и Турция уже сегодня говорить о своей победе как о «Пировой»: новые угрозы могут свести их на нет. Иран, который сначала рассматривал себя также как одного из победителей, сегодня крайне обеспокоен развитием ситуации в Сирии и возможными последствиями обострения сирийского кризиса для Ливана и Ирака.

Не исключено, что в результате дестабилизации ситуации в регионе в среднесрочной перспективе могут обостриться межгосударственные, этнополитические и этноконфессиональные конфликты, развитие обстановки приведет к перекройке границ или появлению неких новых образований. Однако появление нового халифата региону все же не грозит.

Вызовы и возможности для России

Рассмотренные турбулентные события в арабском мире обернулись одновременно и выигрышем, и проигрышем. С одной стороны, Россия показала, что является одним из ключевых акторов, способных оказывать влияние не только на решения международного сообщества по самым сложным проблемам региона, но и на саму ситуацию в регионе. Сильным моментом для России было то, что по целому ряду важнейших проблем она выступала вместе с Китаем, а также в меньшей степени с другими партнерами по БРИКС и по ШОС. С другой стороны, Россия в результате падения отдельных режимов потеряла ряд контрактов, а из-за последовательного проведения своего курса в отношении сирийского кризиса вызвала критическое или даже враждебное отношение к себе со стороны целого ряда правительств и важных секторов общественного мнения, выступавших за внешнее вмешательство на стороне оппозиции. России придется преодолевать эти издержки, не отказываясь от заявленных принципиальных позиций, резкий отход от которых вряд был бы разумен. Видимо, в краткосрочной и даже среднесрочной перспективах будет идти непростой процесс установления контактов Москвы с «новыми» политическими силами, прежде всего исламистскими организациями, а также группировками либерального толка. При этом практически все ближневосточные правительства будут в той или иной мере заинтересованы в развитии отношений с Россией как с влиятельной глобальной державой. Они будут испытывать острую потребность диверсификации своих внешних связей. Что касается Турции, отношения России с которой вышли на уровень теснейшей взаимозависимости, то разногласия по ситуации в Сирии вряд смогут серьезно ухудшить состояние этих отношений.

Принадлежность части населения России к мусульманской конфессии одновременно и создает окно возможностей для укрепления отношений России с исламским миром, в том числе государствами Ближнего Востока, и предопределяет серьезность новых угроз, проистекающих от резкого усиления позиций исламистов. Возможность активизации дестабилизирующей деятельности организаций салафитов и «Братьев-мусульман» в мусульманских регионах России, а также в государствах Центральной Азии, будет, как минимум, в краткосрочной перспективе влиять на политику России в отношении ближневосточных партнеров.

Что же касается экономического сотрудничества со странами региона, то можно предположить следующее.

Нефтегазовый сектор. Сохранение позиций нефтеэкспортирующих стран Ближнего Востока и России в качестве крупнейших поставщиков нефти и газа на мировом рынке требует координации их действий в области ценовой политики. В меньшей степени возможна реализация совместных инвестиционных проектов в этой сфере, поскольку партнерами России и стран Ближнего Востока чаще выступают западные фирмы, имеющие технологические возможности для ведения геологической разведки и добычи в сложных условиях.

Россия теряет возможность экспортировать газ в Израиль. В результате открытий, сделанных с 2009 г. по настоящий момент, ситуация в сфере энергетики на Ближнем Востоке претерпела значительные изменения. Израиль из страны–импортера энергоресурсов в скором времени (2016–2017 гг.) может стать их чистым экспортером. В результате сделанных открытий общий объем доказанных месторождений природного газа в Израиле по состоянию на лето 2011 г. составил приблизительно 720 млрд м^3.

Иран можно считать потенциальным конкурентом России на рынке газа. Обладая вторыми в мире запасами природного газа, он остается его нетто-импортером и пока только стремится к тому, чтобы стать крупным экспортером, но этому мешают энергетические санкции.

Военно-техническое сотрудничество и инфраструктурные проекты. В этой сфере возможности России будут, скорее всего, сокращаться в силу технологического отставания ее промышленности и роста международной конкуренции в этих областях.

Сельское хозяйство. При всех сценариях развития региона Россия будет иметь в нем потенциально растущий рынок для своей сельскохозяйственной продукции, в первую очередь, зерна. В настоящее время основным направлением российского зернового экспорта является Ближний Восток и Северная Африка, и экспорт в этот регион имеет потенциал роста. Здесь возможен как товарный экспорт, так и производственное сотрудничество. Развитие животноводства в перспективе может расширить российский экспорт. Производственное сотрудничество возможно в форме привлечения инвестиций из стран Ближнего Востока в российские проекты с ориентацией этих проектов на экспорт. Увеличения экспорта потребует расширения пропускной способности железных дорог и морских портов, и эти области также могут стать объектами инвестиционного сотрудничества.

Международная миграция населения. Демографическое давление в регионе порождает эмиграционный потенциал, часть которого может направиться в Россию и страны СНГ. Такого рода миграционный поток может иметь как негативное воздействие на Россию в случае, если эмигрировать будут представители маргинальной части местных обществ, так и позитивное, если частным российским фирмам и государству удастся наладить поток относительно квалифицированной рабочей силы, например, для занятости в сельском хозяйстве.

Взаимные инвестиции. В обозримой перспективе возможно привлечение арабских капиталовложений в российскую экономику. Для того, чтобы стимулировать крупных арабских инвесторов вкладывать средства в российские проекты, требуется дальнейшее совершенствование законодательства Российской Федерации в направлении защиты прав собственников (как национальных, так и зарубежных) и иностранных инвестиций, а также правоприменительной практики. России следует обратить внимание на кредитные организации и финансовые учреждения арабских нефтедобывающих государств, которые осуществляют финансирование крупных проектов развития в разных частях мира. При этом российские компании уже работают во многих странах региона, а российские инвесторы вкладываются в недвижимость в ряде стран (так, в недвижимость в ОАЭ ими вложено около 15 млрд долл.).

В. Я. Белокреницкий

Южная Азия 2012–2020:
возможности и риски для России

Республика Индия, вторая по численности населения страна мира, представляет собой стержневой, центральный компонент Южной Азии. На северо-западе она граничит с Пакистаном. На индийских картах, где вся область Джамму и Кашмир обозначена как принадлежащая Индии, она имеет общую границу и с Афганистаном. На северо-востоке, вдоль Гималайских гор, ее соседями являются, помимо Китайской Народной Республики (Синьцзян-Уйгурский и Тибетский автономные районы), небольшие региональные государства Непал и Бутан, южнее — Бангладеш и обычно относимая к Юго-Восточной Азии Мьянма. Островные государства Шри-Ланка и Мальдивы можно считать «морским» продолжением Южноазиатского региона.

Наиболее значим для России с геополитической точки зрения северо-западный региональный сегмент, включающий Пакистан и Афганистан и выводящий на Центральную Азию, — регион, особо важный для нас, граничащий с Сибирью и Урало-Поволжьем. Основные российские перспективы видятся в стратегическом взаимодействии с Индией, торгово-экономическом сотрудничестве с другими государствами региона, а риски, обусловлены вероятной дестабилизацией обстановки на северо-западе Южной Азии, способной «перекинуться» на центральноазиатские республики.

Вторая группа рисков связана с обострением отношений между Индией и Пакистаном, в предельном варианте, военной конфронтацией с неисключенным в принципе применением ядерного оружия. Еще одна угрожающая сфера — гуманитарно-экологическая. Помимо стихийных катаклизмов и катастроф, сюда можно отнести проблему пиратства в северной акватории Индийского океана.

Перспективы Индии

В соответствии с опубликованными прогнозами на ближайшее 20 лет, экономика Индии будет увеличиваться в среднем на 7–7,5% в год. Ее доля в мировом ВВП увеличится с 5,4 в 2010 г. до 7,2% в 2020 г. ВВП Индии составит свыше 8 трлн долл. (в ценах 2009 г.) по паритетам покупательной способности (3-е место в мире) и около 3 трлн долл. по курсу валют (6-е место)1. Быстрый экономический рост будет обеспечен со стороны спроса как увеличением платежеспособных потребностей населения и производственного сектора, так и расширением внешнего рынка для индийских товаров и услуг.

В структуре экспорта продолжится рост доли высокотехнологичной продукции, прежде всего информационно-коммуникационной сферы. Индия увеличит отрыв от многих развивающихся государств в области развития электроники и особенно компьютерного программного обеспечения, в программировании и услугах, связанных с использованием мировой «электронной паутины». Еще больших размеров достигнет «аутсорсинг», оказание по Интернету дешевых и квалифицированных услуг работающих в Индии «на экспорт» специализированных компаний (крупнейшие — «Тата консалтенси», «Инфосис», «Випро» и др.). Продолжится наблюдающийся с 2000 г. быстрый рост информационно-технологического (IT) сектора. Доля IT в экспорте товаров и услуг возрастет c 18% (70 млрд долл.) в 2012 г. до, вероятно, 30% в 2020 г. В целом в экспорте увеличится удельный вес высоко- и среднетехнологичных товаров: моторов и генераторов, телефонной аппаратуры, научно-измерительных приборов, лекарственных препаратов, медицинской техники, химикатов, машин и оборудования^2.

Прорыва можно ожидать в аэрокосмическом комплексе, связанном с ОПК. В энергетической области возрастет доля атомной энергетики и других нетрадиционных видов энергии, но прогресс не будет иметь, в силу ряда причин, кардинальный характер — доля атомной энергии в общем энергопотреблении вырастет ориентировочно с 4 до 6–7%3. Исключительные задачи Индии предстоит решить в отраслях материальной инфраструктуры — строительстве автомобильных дорог, развитии портового хозяйства, газификации и электрификации страны. Не будет преодолен дуализм экономики, ее разорванность на организованный сектор, в том числе наиболее крупный корпоративный (частный и государственный), и нерегулируемый сектор предпринимательства и рынка труда.

Существенно увеличится численность населения, несмотря на некоторое снижение ежегодных темпов его прироста до примерно 1,5% (с 1,7% в период между переписями 2001 и 2011 гг.)4. К 2020 г. в Индии будет проживать свыше 1,35 млрд человек, примерно на 150 млн человек больше, чем в 2012 г. Возрастет доля бедных — показатель по разным критериям составит 25–40% (свыше 300–500 млн человек). Сохранится неграмотность, охватывающая примерно треть всего населения и около половины женского населения. В то же время дальнейшему совершенствованию подвергнется сфера высшего и специального образования, система подготовки и отбора кадров на фирмах и в ходе производственного процесса, обмен специалистами между Индией и высокоразвитыми экономиками^5.

Мало сомнений, что вырастет разница между доходами богатых и бедных, увеличится разрыв между качеством и стандартами жизни в городах, особенно крупнейших городах-мегаполисах, таких как Дели, Мумбаи (Бомбей), Колката (Калькутта), Ченнаи (Мадрас) и др., и в сельской местности. Полюса роста и современных стандартов жизни в полной мере сложатся в информационно-технологических лидерах — городах Бангалоре (индийской Кремниевой долине), Хайдерабаде, Пуне и др. Продолжится увеличение разрыва между более богатыми западными штатами страны (Махараштрой, Гуджаратом) и более бедными восточными — Бихаром, Джархкандом, Ориссой, Западной Бенгалией и др. На этом фоне властям вряд ли удастся полностью справиться с террористическими группировками маоистов — наксалитов. Может обостриться внутриполитическая ситуация как на юге страны, в штатах Андхра-Прадеш и Тамилнад, так и на севере, в штате Джамму и Кашмир. Уровень внутреннего противостояния, тем не менее, не станет критически высоким и не подорвет консолидированности индийской нации.

Кооперация России и Индии

Сложности внутренней политической архитектоники Индии могут сказаться на сотрудничестве в такой, казалось бы, перспективной отрасли, как ядерная энергетика. Пример сопротивления части местного населения, находящегося под воздействием определенных общественно-политических сил, вводу в эскплуатацию АЭС в Куданкуламе (штат Тамилнад) показывает, что сотрудничество в области мирной ядерной программы даст менее существенные результаты, чем рассчитывали обе стороны. К 2020 г., надо полагать, завершатся работы по сооружению АЭС «Куданкулам» (мощностью 4000 МВт), в начальной или продвинутой стадии будет находиться сооружение двух других согласованных АЭС.

Значительно увеличатся к концу 2010-х годов взаимные инвестиции. Индия к тому времени превратится в экономику с достаточно крупными капиталовложениями за рубежом. В России она расширит свое участие в нефтегазовом секторе (сахалинских проектах), в индустриальной и сервисной (банковской и страховой) сферах. Стороны продвинутся по пути согласования и реализации проектов использования природных и минеральных ресурсов Сибири и Дальнего Востока.

Российские компании, вероятно, вложат средства в нефте- и угледобычу, сооружение тепло- и гидроэлектростанций, добычу газа на шельфе Бенгальского залива, в металлургию (индийскими планами предусмотрено многократное увеличение производства стали). Российские фирмы, возможно, окажут содействие в строительстве метрополитенов и аэропортов в ряде городов, развитии портового и речного хозяйства, модернизации железных дорог. Двустороннее сотрудничество в сфере гражданской авиации приведет к созданию новых пассажирских лайнеров. Значительные результаты принесет совместная работа частных и государственных организаций в передовых научно-технических областях.

Эти результаты будут достигнуты в условиях жесткой конкурентной борьбы за право выхода на рынок Индии. Российской стороне придется отказаться от прежних стереотипов об Индии как о «нации-ученике» и признать за ней статус обладателя передового опыта и эффективных знаний в ключевых для современной индустриально-информационной эры отраслях. Большое значение для России будет иметь использование индийского опыта подготовки и отбора кадров, внутрифирменной организации и ведения бизнеса.

Перспективным, но и достаточно проблематичным может оказаться взаимодействие в традиционно наиболее успешной военно-технической области. Требования индийской стороны к качеству и надежности закупаемой в России военной техники будут возрастать. Недостатки в этой сфере, новые задержки с выполнением крупных заказов, таких как работы по переоборудованию и модернизации тяжелого авианесущего крейсера «Адмирал Горшков», названного индийцами «Викрамадитья» («Победоносный»), могут повлечь за собой отказ от ряда наработанных схем закупки и использования российского вооружения. Скорее всего, произойдет дальнейшая диверсификация источников пополнения и усиления арсенала индийских вооруженных сил, частичная переориентация Индии с советско-российских на американо-европейские стандарты. Вместе с тем, абсолютное преимущество РФ в сфере военных поставок сохранится. Хорошие перспективы сохранит совместная экспериментально-конструкторская и производственная деятельность. Она охватит, в частности, область совершенствования и расширения диапозона действия крылатых ракет «Брамос», разработку истребителей пятого поколения на базе экспортной версии истребителя Т-50. Завершится создание многоцелевого военно-транспортного самолета, модернизация индийских истребителей СУ-30МКИ и МиГ-29. Россия поставит индийским ВМС боевые корабли и подводные лодки, в том числе атомные. На вооружение ВВС поступят партии усовершенствованных военно-транспортных вертолетов Ми-17. Индия, по всей вероятности, не откажется от использования и совместного развития российской навигационной спутниковой системы ГЛОНАСС, пойдет на реализацию других совместных проектов в космической области.

Большие перспективы открылись бы перед Россией в случае успеха в наращивании тоннажа и модернизации торгового и военно-морского флотов. Индийский океан имеет сегодня и сохранит в будущем первостепенное значение для транспортных путей, соединяющих богатый нефтью Ближний Восток (а также Африку) с Китаем, Японией и всей Тихоокеанской Азией. На него сегодня приходится 50% мировых контейнерных перевозок и более 70% мировых перевозок нефтепродуктов^6. Стратегическое значение Индии и государств, образующих «морское продолжение» Южной Азии, к 2020 г. серьезно возрастет, и укрепление связей с ними органично впишется в программу обеспечения национальных интересов России на дальних рубежах.

Перспективы Бангладеш, Непала, Шри Ланки и возможности сотрудничества с Россией

Народная Республика Бангладеш — крупнейшее по населению государство мира из входящих в число самых бедных по душевому доходу. В дельте великих рек Ганга и Брахмапутры сложилась аграрная (рисопроизводящая) «экономика существования», давшая возможность выживать большому числу людей на территории в 145 тыс. кв. км. Бангладеш относится к восточному, наименее развитому сегменту Южной Азии, ее население может вырасти к 2020 г. до 180 млн человек. Несмотря на исключительную плотность (уже сегодня это более 1000 человек на 1 кв. км) и крайне низкие доходы основной массы населения, продолжительность жизни в стране неуклонно растет, составляя в настоящее время 69 лет. Маловероятно, что в прогнозный период ситуация существенно изменится, но потепление климата может вызвать опасные для страны последствия в виде разрушительных наводнений. Бедность обусловливает низкую цену рабочей силы и делает Бангладеш привлекательной для иностранного капитала. Иностранцы и местные предприниматели вкладывают средства главным образом в производство готовой одежды, где трудятся по-преимуществу молодые женщины. Дешевая продукция из Бангладеш вывозится в США и Европу по установленным для страны квотам.

Острой для Бангладеш проблемой является нехватка электроэнергии. Россия в 2011 г. подписала соглашение о строительстве в Руппуре, недалеко от столичного города Дхака (Дакка), АЭС мощностью в 2000 МВт. Окончание строительства намечено на 2016 г. В период до 2020 г. Российская Федерация может также принять участие в освоении богатых угольных и газовых месторождений, сооружении тепло- и гидроэлектростанций, модернизации главного порта страны — Читтагонга.

«Возвращение» России в Бангладеш произойдет, вполне возможно, одновременно с оживлением ее контактов с другим давним партнером — Шри-Ланкой. Окончание длившейся четверть века (1983–2009 гг.) гражданской войны открывает перед шриланкийской экономикой определенные перспективы. Однако последствия повлекшего тяжелые жертвы подавления вооруженного сопротивления представителей тамильского меньшинства еще долго будут негативно сказываться на жизни в стране. Можно прогнозировать расширение торговли России с Шри-Ланкой, ее участие в программах инфраструктурного развития.

Менее болезненно завершилась многолетняя борьба экстремистов в крайне бедном высокогорном Непале. Леворадикальные повстанцы (маоисты), активно выступавшие в 1996–2008 гг. против правительства, были не разгромлены и ликвидированы, как случилось с боевиками в Шри-Ланке, а влились в политическую жизнь страны, победили на выборах и одно время возглавляли правительство государства, преобразовавшегося из королевства в республику. Для России возвращение в Непал может быть связано, прежде всего, с содействием в освоении гидроресурсов.

Пакистан и Афганистан. Перспективы, возможности и риски

Экономика Пакистана, по одной из оценок, будет увеличиваться в среднем на 4–5 % в год, произойдет повышение места страны в мире по производимому ВВП, формирование среднего класса и сокращение бедности7. Такой взгляд представляется слишком оптимистическим, учитывая исключительно быстрый демографический рост и нарастающие экологические проблемы. По предварительным результатам последней переписи, число жителей в Пакистане между 1998 и 2011 гг. в среднем возрастало на 3,5% в год^8. Такой темп более чем на полтора процентных пункта выше раcпространенных оценок. При его сохранении число жителей между 2012 и 2020 гг. увеличится с 198 до 250 млн человек. Даже если темпы роста окажутся менее драматичными, экономическая эволюция Пакистана будет отягчена перенаселенностью и возрастающей нехваткой пресной воды. Уже сегодня на одного человека в Пакистане приходится менее 1000 кубометров воды (такой уровень считается критическим). Стране угрожает социо-экологический кризис, способный вызвать катастрофу в засушливые годы.

Грамотность в Пакистане охватывает несколько более половины жителей (всего треть женщин) и положение в будущем вряд ли заметно изменится. Несмотря на определенное развитие, которое получило в стране высшее образование, в том числе техническое, Пакистан, в отличие от Индии, не нашел высокотехнологичную нишу в мировом разделении труда. Спрос на услуги ученых, инженеров и техников предъявляет главным образом военно-промышленный, особенно ракетно-ядерный комплекс. Большинство выпускников пакистанских университетов и колледжей стремится уехать за границу. Возникновение сильного среднего класса в недалекой перспективе представляется проблематичным.

Вместе с тем, Пакистан вряд ли распадется на несколько государств и сумеет сохранить контроль над окраинными областями^9. Но вероятен дальнейший сдвиг его внутриполитической оси в сторону радикального «исламо-национализма», чреватый превращением страны в очаг экстремизма во всем мусульманском ареале. Затрудненный рост экономики и политическая разбалансировка может привести к новому витку жесткого противостояния с Индией при паритете с ней в ракетно-ядерном вооружении. Триггером возможного конфликта окажется терроризм и обострение кашмирской проблемы.

С целью уменьшить региональную напряженность и сбалансировать свою политику в Южной Азии Россия, очевидно, усилит экономическое взаимодействие с Пакистаном, поможет ему, в частности, в сооружении ниток газопровода из Ирана и Туркменистана. Предусмотренное первоначальными планами строительство трубопроводов ИПИ (Иран—Пакистан—Индия) и ТАПИ (Туркменистан—Афганистан—Пакистан—Индия) может реализоваться лишь к концу прогнозного периода или позднее. Россия, вероятно, примет участие в реализации проекта CASA-1000 по передаче излишков электроэнергии из Таджикистана и Кыргызстана в Афганистан и Пакистан. Не исключено осуществление и иных проектов сотрудничества, в частности, расширение металлургического завода близ Карачи, а также взаимодействие в сфере безопасности с растущим использованием потенциала ШОС (Шанхайской организации сотрудничества) и «Душанбинской четверки» (Россия, Таджикистан, Афганистан, Пакистан).

Будущее Афганистана, где с 2001 г. после разгрома сил исламского движения Талибан, обосновались войска США и их союзников по НАТО (Великобритании, Канады, Нидерландов, Франции и др.), ныне связано с планами Вашингтона и Брюсселя до конца 2014 г. передать полную ответственность за поддержание безопасности и порядка национальным афганским силам (армии и полиции). Сокращая свое военное присутствие в Афганистане, Запад надеется избежать стратегического поражения от исламских экстремистов, опираясь на программы международной экономической поддержки.

Экономическое восстановление Афганистана после десятилетия кровавой междоусобной войны дало определенные результаты. Однако из-за «возрождения» талибов, произошедшего на территории Пакистана в середине 2000-х годов, процесс замедлился. При этом обнажились негативные спутники стимулируемого извне роста экономики — растрата поступающих средств еще на «подступах» к Афганистану, хищения и злоупотребления внутри страны. Вызванное присутствием иностранцев и медленными переменами к лучшему недовольство населения усилило позиции талибов и оппозиционно настроенных сил.

Развитие событий после передачи полномочий по обеспечению порядка в руки нынешних афганских властей может развиваться по двум основным сценариям. Первый из них — конструктивный — состоит в сохранении существующих форм государственности при проведении президентских и парламентских выборов, экономическом росте, сокращении производства наркотиков. На первых порах порядок будет во многом обеспечиваться присутствием остаточного контингента натовских войск. При этом возможно произойдет некоторое увеличение представительства во властных структурах пуштунов, прежде всего из числа бывших талибов, примирившихся с нынешним руководством. В то же время администрация в Кабуле не будет активно вмешиваться в дела непуштунских регионов на севере, в центре и на западе страны.

Второй сценарий — катастрофический — исходит из провала попыток сохранить равновесие и стабильность в государстве, если не на первых этапах после передачи полномочий по обеспечению правопорядка местным силам, то на более поздних, когда численность иностранных войск еще более сократится, а объемы помощи уменьшатся. Тогда (после 2016–2017 гг.) может развернуться разъедающая порядок борьба за власть, ведущая к реваншу талибов и фактической фрагментации и дезинтеграции страны.

Катастрофический сценарий угрожает безопасности и стабильности в Центральной Азии. Он неминуемо вызовет там подъем происламских сил и настроений, усилит вовлеченность стран региона в дела Афганистана и приведет, возможно, к обострению противоречий между ними. Усугубятся проблемы наркотрафика и связанной с ней коррупции, а также иной криминальной деятельности. Не исключено появление в регионе беженцев из Афганистана, формирование неспокойного приграничного пояса.

Обострение ситуации в Южной Азии и ее разбалансировка в Центральной Азии относится к числу серьезных опасностей для России. Она будет стремиться уменьшить их мерами противодействия военно-политическим угрозам, терроризму и религиозному экстремизму, используя двусторонние механизмы кооперации и взаимодействуя с международными структурами, в первую очередь региональными, такими как ШОС и ОДКБ (Организация Договора о коллективной безопасности)10.

Возможности и риски для России в целом уравновешивают друг друга. Можно ожидать некоторого увеличения к 2020 г. значимости южноазиатского вектора в российской внешней политике за счет, прежде всего, связей с Индией, а также Афганистаном и Пакистаном в контексте широкой стратегии безопасности в континентальной Азии.

Примечания

1 Стратегический глобальный прогноз 2030 / ИМЭМО РАН; под ред. А. А. Дынкина. М.: Магистр, 2011. С. 472.

2 India’s International Trade. A Tech Segregated Perspective. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://cc.iift.ac.in/Ezine/2011/12.pdf; India clocks US 69.7 billion IT exports during FY 2011–12. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://4malayalees.com/en/index.php?page=newsDetail&id=1396.

3 Стратегический глобальный прогноз 2030 / ИМЭМО РАН; под ред. А. А. Дынкина. М.: Магистр, 2011. С. 407.

4 Census pegs India’s population at 1.2 bn. Agencies Posted Online. 2011. March 31. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.indianexpress.com/story-print/769703/.

5 Training: The secret of India’s high-tech success. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://articles.economictimes.indiatimes.com/2010-04-25/news/27589058_1_quality-engineers-indian-companies-recruitment.

6 Стратегический глобальный прогноз 2030 / ИМЭМО РАН; под ред. А. А. Дынкина. М.: Магистр, 2011. С. 256.

7 Там же. С. 410–411.

8 Abdul Sattar Khan. Population shoots up by 47 percent since 1998 // The News. Lahore. 2012. March 29. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.thenews.com.pk/Todays-News-13-13514-Population-shoots-up-by-47-percent-since-1998.

9 О вероятности потери контроля см.: Мир вокруг России: 2017. Контуры недалекого будущего. М.: СВОП, 2007. С. 146.

10 Подробнее см.: Россия в полицентричном мире / Под ред. А. А. Дынкина, Н. И. Ивановой. М.: Весь мир, 2011. С. 453–454.

А. Н. Панов

Интеграция России
в Азиатско-Тихоокеанский регион (перспективы 2012–2020)

К безусловным успехам российской дипломатии можно с полным основанием отнести достижения на азиатско-тихоокеанском направлении.

После распада Советского Союза Москве пришлось практически с «чистого листа» начинать выстраивать отношения со странами Азиатско-Тихоокеанского региона (АТР) — с бывшими соратниками по социалистическому сообществу, с союзниками США, с традиционно недоверчиво-настороженно настроенными государствами АСЕАН и, конечно же, с набирающими немалую экономическую силу и политическое влияние Китаем и Индией. Предстояло определить роль и место России в мозаике региональных связей, в отношении региональных организаций.

Курс на полноценное подключение России к политическим и экономическим процессам в регионе, на полноправное участие в деятельности всех многосторонних региональных организаций был принят еще до того, как центр экономической и финансовой активности начал смещаться в АТР, и явился стратегически правильным выбором.

Сегодня Россия имеет дружеские, фактически бесконфликтные отношения со всеми странами региона, является участницей всех многосторонних организаций и структур (исключение составляет лишь отсутствие членства в Азиатском банке развития).

Можно сказать, что закончился первый или начальный этап российской политики на азиатско-тихоокеанском направлении. Венцом предпринятых усилий и деяний явилось проведение саммита АТЭС во Владивостоке в сентябре 2012 г.

Следует особо отметить, что успехи внешней политики России на Востоке стали результатом не столько комплексного подхода, когда задействуются все главные ресурсы государства, а в преобладающей степени умелого использования политико-дипломатических возможностей. К сожалению, адекватного подкрепления в плане серьезного разворота в сторону наращивания экономического присутствия в регионе, прежде всего на основе динамичного развития Сибири и Дальнего Востока, политико-дипломатические усилия не получали.

Особое внимание обращает на себя нынешняя военно-политическая обстановка в зоне Тихого океана, которая характеризуется двойственностью.

С одной стороны, нарастают противоречия, обостряются территориальные споры, сохраняются взрывоопасные проблемы — корейская, тайваньская.

Обретя немалую экономическую мощь, а на ее основе современные, хорошо оснащенные вооруженные силы, Китай все решительнее утверждает свою международную роль и фиксирует зону приоритетных интересов.

США отвечают попытками создать «пояс сдерживания Китая» из государств, с которыми Вашингтон спешно налаживает дружественные отношения, укрепляет существующие двусторонние военно-политические союзы, наращивает военное присутствие в АТР.

Многие региональные государства начинают реализовывать серьезные программы по усилению своего военного потенциала, включая в приоритетном плане военно-морской компонент.

В регионе наблюдается рост националистических настроений.

С другой стороны, в АТР быстрыми темпами идут процессы экономической интеграции, которые принимают различные формы. Это и многосторонние структуры, и двусторонние и трехсторонние соглашения, в том числе о свободной торговле, и международные проекты экономического сотрудничества, например, освоение зоны реки Меконг.

При всей сложности военно-политической ситуации и проявлении ряда силовых акций (на Корейском полуострове, в районе спорных островов), тем не менее, отсутствует намерение какой-либо стороны вести дело к повышению противостояния до уровня, на котором возможны крупномасштабные военные действия. В регионе формируется, хотя и с немалыми трудностями и медленными темпами, механизмы по обсуждению проблем безопасности и внедрению мер доверия — Региональный форум Ассоциации государств Юго-Восточной Азии по безопасности (АРФ), Совещание министров обороны АСЕАН, шестисторонние переговоры по корейской ядерной проблеме, отчасти Восточноазиатский саммит.

Существенно важно, что на данный момент и, по крайней мере, на среднесрочную перспективу до 2020 г. не просматривается появление каких-либо серьезных угроз, в том числе военных, в отношении безопасности российских дальневосточных рубежей. Риски обострения конфликтных ситуаций в регионе, как уже отмечалось, присутствуют. Вместе с тем, в случае перерастания имеющихся противоречий и споров в «открытую фазу» они могут оказать на интересы России не прямое, а опосредованное воздействие.

Более того, нынешняя обстановка в АТР в целом благоприятна для России. Региональные государства не выдвигают каких-либо препятствий, тем более непреодолимых, для движения России, прежде всего экономического, в регион. Имеется и серьезная заинтересованность в активном российском участии в обсуждении вопросов региональной безопасности и стабильности, в сотрудничестве по противодействию таким трансрегиональным угрозам, как терроризм, наркотрафик, морское пиратство, природные катастрофы, изменение климата. Нередко присутствие России в АТР рассматривается, особенно малыми и средними региональными странами в качестве важной составляющей, необходимой для поддержания баланса сил и соответственно региональной стабильности.

После завершения первого этапа российской политики на азиатско-тихоокеанском направлении перед Москвой стоит задача определить вектор дальнейшего движения. Выбор стоит между продолжением того, что делалось до настоящего времени, но с несколько большим динамизмом, и переходом к новому этапу развертывания комплексного продвижения в регион.

Выбор в пользу первого варианта не потребует применения существенно новых подходов, это в значительной степени инерционный путь. Он способен какое-то время поддерживать определенное присутствие России в регионе и региональных процессах, однако не позволит в полной мере подключиться и воспользоваться плодами формирования ведущего мирового экономического и финансового мирового центра. Более того, Россия может оказаться на обочине процесса стремительного экономического возвышения большинства региональных держав.

Вариант комплексного продвижения в регион потребует приложения немалых усилий политических, экономических, интеллектуальных.

При выборе того или иного варианта стратегии развития сибирских и дальневосточных районов и соответственно формата подключения России к региональным экономическим процессам следует, безусловно, учитывать перспективы экономического роста в странах АТР.

Согласно большинству прогнозов, промышленное производство в ключевых государствах региона — Китай, Индия, Япония, Республика Корея, Вьетнам, Индонезия, будет в течение ближайших 10 лет возрастать достаточно высокими темпами и спрос на ресурсы, необходимые для поддержания этого процесса, будет постоянно увеличиваться.

Территориальная близость к странам Азии и богатейший ресурсный потенциал Восточной Сибири и Дальнего Востока позволяют воспользоваться растущим спросом стран Азии и осуществить модернизацию экономики регионов на выгодных для России условиях.

Однако на настоящее время поставки, например, российских энергоносителей на крупнейший в мире Тихоокеанский энергетический рынок не играют значительной роли в российском экспорте энергоносителей. Доля экспорта нефти на тихоокеанском направлении, прежде всего в Китай, Республику Корея, Японию, а также в США, составляет около 15% от российских поставок на международные рынки, нефтепродуктов — менее 10%. Поставки сжиженного природного газа (СПГ) в эти же страны не превышает 7% от суммарного экспорта газа. В российском экспорте угля доля АТР составляет 23%, алюминия — 35%, меди — 16%.

Развитие минерально-сырьевой базы восточных российских регионов Российской Федерации позволит привлечь инвестиции, направив их на строительство инфраструктуры, создание производств по выпуску продукции с высокой добавленной стоимостью, а также строительство предприятий, использующих передовые технологии для выпуска продукции машиностроения и строительной техники, необходимой для обеспечения горнодобывающих и обрабатывающих предприятий. Все это, в свою очередь, позволит радикально изменить социально-экономическую ситуацию в этих районах страны, остановить их депопуляцию.

Для реализации данного варианта развития необходимо на правительственном уровне развернуть конкретные действия, стимулирующие экономический рост, в том числе прямое государственное финансирование, ввести налоговые и таможенные льготы, стимулировать привлечение в эти регионы высококвалифицированных кадров.

Осознание стратегической необходимости в кратчайшие сроки решить застарелую проблему преодоления отсталости Восточной Сибири и Дальнего Востока в российских руководящих кругах присутствует. В. В. Путин в одном из своих первых указов после вступления в должность президента России «О мерах по реализации внешнеполитического курса Российской Федерации» поставил задачу «наращивать участие в интеграционных процессах в АТР в целях содействия ускоренному социально-экономическому развитию регионов Восточной Сибири и Дальнего Востока Российской Федерации». Создано министерство по развитию Дальнего Востока.

Вместе с тем, обозначились два принципиально отличных друг от друга подхода к решению этой проблемы.

В пользу комплексного, динамичного, инновационного варианта развития восточных регионов, о котором речь шла выше, высказываются многие представители политических и научных кругов, делового сообщества. Выступая на полях Владивостокского форума АТЭС, министр по развитию Дальнего Востока В. Ишаев и губернатор Амурской области О. Кожемяко отметили важность создания особых условий для развития восточных регионов, без чего невозможен их подъем. Звучали предложения освобождать всех инвесторов, независимо от того, российские они или иностранные, при создании ими новых предприятий от налога на прибыль, от налога на имущество, от налога на землю и НДС на срок окупаемости этих проектов. На встрече с членами Совета Федерации 17 сентября 2012 г. глава Правительства Д. А. Медведев поддержал предложение о создании дифференцированных налоговых и инвестиционных режимов для Дальнего Востока и Восточной Сибири, выдвинул предложение о создании специального фонда для финансирования проектов по развитию этих регионов.

Помимо создания Фонда или Банка развития Востока целесообразно создать Банк, специализирующийся на кредитовании регионального малого и среднего бизнеса.

Очевидно, что в такой огромной стране как Россия не рационально иметь унифицированную систему ведения деловой активности, не принимая во внимание специфику региональной ситуации.

Вариант развития восточных регионов на «обычных, стандартных условиях» предполагает освоение ресурсов, опираясь, в основном, на старую технологическую и инфраструктурную основу. Такой подход позволит увеличить добычу ресурсов, однако масштабный рост будет сдерживаться недостаточным объемом инвестиций и ограничениями на доступ иностранных инвесторов к освоению новых месторождений, отсутствием надлежащей инфраструктуры, неразвитостью машиностроительных производств. Уровень инновационности экономики будет оставаться недостаточно высоким.

Можно исходить из того, что будет продолжать действовать бюджетная модель, основанная на централизации ресурсной ренты и стремлению к финансовому выравниванию регионов. Налоговый и таможенный режим останутся без изменений.

В целом экономика Восточной Сибири и Дальнего Востока будет продолжать движение по инерции. Такой медленный экономический рост может продолжаться до тех пор, пока будут сохраняться высокие цены на сырье, т.е. согласно прогнозам в течение предстоящих 10–15 лет.

Однако в случае обострения конкуренции на ресурсных рынках, а также резкого снижения цен на сырье в результате новой волны мирового экономического кризиса, инерционная модель развития восточных регионов неизбежно создаст дополнительные, прежде всего финансовые, проблемы для всей экономики страны.

Следует учитывать, что обладание значительным ресурсным потенциалом, не гарантирует его постоянную востребовательность на внешних рынках.

Уже сейчас, например, растет конкуренция со стороны как традиционных поставщиков газа в регион (Катар, Австралия), так и новых (Мозамбик, Туркменистан, Казахстан, Канада и США — сланцевый газ). Китай и Япония вкладывают огромные средства — миллиарды долларов, в приобретение месторождений газа и их освоение в Африке и Латинской Америке. В то же время разработка новых российских месторождений в Сибири и на Сахалине запаздывает. Кроме того, ряд зарубежных производителей газа уже предлагает его на внешнем рынке по ценам ниже российских.

В этой связи важное значение имеет разработка комплексной российской энергетической стратегии в АТР, которая пока отсутствует.

«Инерционный вариант» развития восточных регионов страны предусматривает серьезные ограничения на доступ иностранных инвесторов к освоению новых сырьевых месторождений.

Иностранные компании, особенно японские и южнокорейские, заинтересованы в работе на российском дальневосточном рынке, в том числе в реализации сырьевых и инфраструктурных проектов. Российский Дальний Восток мог бы стать важным поставщиком сельхозпродукции как для технических нужд, так и для пищевой промышленности. Для достижения этого потребуются не только иностранная техника, технологии и рабочая сила, но и иностранные инвестиции.

Очевидно, что без получения прибыли, без обеспечения предсказуемых стабильных условий для деятельности иностранный бизнес вряд ли будет готов работать на российском рынке. К сожалению, многие примеры последнего времени, в том числе на Дальнем Востоке, свидетельствуют о том, что российские партнеры иностранных компаний нередко без согласования меняют условия контрактов, а то и вовсе добиваются ухода зарубежных партнеров из проектов без какой-либо компенсации.

Избавляясь от разного рода фобий, следует «открыть» регион для широкого привлечения иностранного капитала. Опыт Китая убедительно показал эффективность такого подхода без ущерба для национальных интересов и бизнеса. Напротив, приход иностранных компаний будет стимулировать российские компании к модернизации, переходу на современные методы управления и организации производства, к транспарентной деятельности. В результате увеличатся и налоговые отчисления в бюджет. Появятся средства на модернизацию транспортной инфраструктуры.

Без радикального увеличения пропускной способности Транссибирской магистрали и БАМа, а также морских портов невозможно реализовать идею создания транспортного коридора АТР—Европа. Перспективным может стать использование Северного морского пути для транспортировки грузов из Европы в Азию. Однако обустройство этого маршрута и обоснование его эффективности находятся пока в самой начальной стадии.

В настоящее время в АТР убыстряются процессы торгово-экономической интеграции. Проявились два основных подхода.

Основу первого составляют страны-члены АСЕАН, которые в 2002 г. создали Зону свободной торговли АСЕАН. Ныне этими странами ставится задача сформировать на этой основе более широкую по составу региональную зону свободной торговли с подключением Китая, Индии, Республики Корея, Японии, Новой Зеландии и Австралии.

Согласно мнению ряда экономистов, создание такой зоны непременно приведет к доминированию в ней Китая в силу его экономической мощи и ориентации асеановских стран на китайский рынок. В результате позиции Китая в АТР серьезно укрепятся.

Такое развитие событий не устраивает США, у которых нет соглашения о свободной торговле с АСЕАН и которые опасаются остаться в изоляции или на второстепенных ролях в процессах региональной торгово-экономической интеграции.

Вашингтон спешно приступил к формированию под своим руководством Транстихоокеанского партнерства (ТТП) в составе США, Австралии, Вьетнама, Малайзии, Новой Зеландии, Перу, Сингапура, Брунея, Чили. Участвовать в партнерстве приглашены Япония, Канада, Мексика.

В отличие от концепции зоны свободной торговли АСЕАН уже согласованные положения ТТП предполагают полную ликвидацию таможенных пошлин в течение 10 лет, либерализацию большинства секторов услуг, общую политику в сфере защиты прав интеллектуальной собственности. Именно такие радикальные меры не устраивают большинство асеановских стран, опасающихся потерять контроль за развитием своих малоконкурентоспособных, но важных для обеспечения самостоятельности секторов экономики.

Россия находится только в начальной стадии переговоров с Новой Зеландией и Вьетнамом о заключении соглашений о свободной торговле.

Накануне саммита АТЭС во Владивостоке министр экономического развития России А. Р. Белоусов отметил, что «в перспективе возможно присоединение России к Транстихоокеанскому партнерству». Поскольку каких-либо дальнейших разъяснений не последовало, создается впечатление, что на данном этапе в российских экономических ведомствах отсутствует четко разработанная позиция в отношении как ТТП, так и асеановской концепции зоны свободной торговли. Однако, очевидно, что следует поспешить с определением вектора подключения российской экономики к региональным интеграционным процессам с тем, чтобы не попасть в ситуацию, которая сложилась при подключении России к ВТО.

Российский Дальний Восток способен предложить странам АТР широкое научно-техническое сотрудничество. Первые шаги в этом направлении уже сделаны. На базе космодрома «Восточный» целесообразно создать научный центр по конструированию спутников, предназначенных для мониторинга сейсмической обстановки в регионе, прогнозирования изменения климата, изучения морской среды, в том числе в интересах рыболовства, обеспечения безопасного мореплавания. Соответствующих специалистов начинает готовить Дальневосточный федеральный университет, получивший новые здания с самым современным оборудованием. Научно-техническое взаимодействие с азиатско-тихоокеанскими странами представляется той сферой активности, в которой результаты могут быть достигнуты в самые короткие сроки.

Как уже отмечалось, в АТР имеется потенциал для обострения территориальных противоречий, борьбы за лидерство, решения оставшихся после Второй мировой войны проблем — корейской, тайваньской.

В последнее время страны региона лидируют не только в экономическом развитии, но и в деле наращивания вооруженных сил, увеличения военных расходов. На страны АТР приходится треть мирового импорта вооружений. Быстрыми темпами осуществляет создание военно-морских сил. Китай, Япония, Индия, Республика Корея, Вьетнам строят или закупают самые современные корабли — авианосцы, эсминцы, подводные лодки. США объявили о планах значительно увеличить количество своих кораблей в Тихоокеанской зоне. В состав российского Тихоокеанского флота входят три крейсера, четыре больших противолодочных корабля, шестнадцать атомных подводных лодок. Два больших десантных корабля «Мистраль» после их ввода в строй будут дислоцированы на Дальнем Востоке.

Предстоит обработать концепцию российского военного, прежде всего военно-морского, присутствия в регионе на основе реалистичной оценки угрозы безопасности страны на настоящий момент и на перспективу с тем, чтобы избежать втягивания в разорительную для экономики страны гонку вооружений.

Россия и Китай осенью 2010 г. совместно выступили с инициативой в пользу формирования в АТР региональной архитектуры безопасности. Ее ключевые принципы были определены как верховенство международного права, внеблоковость, равенство, открытость, неделимость безопасности, мирное урегулирование споров, неприменение силы и угрозы силы, отказ от конфронтации. Эта инициатива встретила заинтересованный отклик у ряда стран региона. Вместе с тем, очевидно, что с учетом огромных географических пространств, политического, экономического, этнокультурного и религиозного разнообразия региональных государств в предстоящий период выйти на создание в АТР организации хотя бы наподобие ОБСЕ не удастся.

В этой связи наиболее перспективным с точки зрения обсуждения и возможного согласования позиций по вопросам мер доверия и транспарентности, в том числе военно-морской активности в регионе будет оставаться Асеановский региональный форум, а в дальнейшем не исключено включение в повестку дня Восточноазиатских саммитов аналогичных вопросов.

Как уже отмечалось, Россия имеет нормальные отношения со всеми странами АТР. Это предоставляет уникальную возможность играть самостоятельную, сбалансированную, не ориентированную на одного-двух партнеров политику в регионе. Думается, что сохранение «свободы рук» одно из важнейших преимуществ Москвы при обеспечении своих интересов в регионе.

Такой подход особо целесообразен в связи с обостряющимся американо-китайским соперничеством в регионе и нарастанием противоречий между Китаем и рядом региональных стран по территориальным проблемам и вокруг борьбы за ресурсы в Южно-Китайском море.

Нынешнее обострение «островных противоречий» между Японией с одной стороны, и Китаем, Республикой Корея, Тайванем с другой, отражает перестройку региональных отношений. Пекин и Сеул, а Республика Корея вышла на позиции одиннадцатой по масштабам экономики мира, демонстрируют теряющему экономическое лидерство Токио, новый порядок расстановки сил. Одновременно Пекин все настойчивее отстаивает свои права на ряд островов в Южно-Китайском море, где его интересы сталкиваются с интересами ряда стран-членов АСЕАН.

Несмотря на направление в конфликтные зоны сторожевых и даже боевых кораблей, можно исходить из того, что боевые действия не последуют, даже в отношении островов Сэнкаку, которые находятся под контролем Японии, но на которые предъявляет претензии Китай. Вместе с тем, территориальные противоречия, которые, вряд ли, удастся урегулировать в предстоящие годы, способны серьезно осложнить отношения между крупнейшими государствами региона и оказывать негативное воздействие и на развитие процессов экономической интеграции.

Территориальные противоречия между Токио и Москвой в отдельные периоды также подвержены всплескам обострения, однако обе стороны все же проявляют сдержанность и готовность к поиску решений на основе переговоров. «Проблема северных территорий» порой используется японским руководством для сдерживания развития японо-российских отношений. Однако японский бизнес при наличии выгодных для его интересов проектов сотрудничества на Дальнем Востоке находит возможности для участия в них.

Все наиболее значимые проекты с привлечением иностранного капитала в восточных районах России реализованы именно в сотрудничестве с Японией. Среди них Сахалин-1 и Сахалин-2, строительство порта Восточный и завода СПГ на Сахалине, запуск автомобильного производства во Владивостоке, разработка якутских угольных месторождений.

Можно сделать вывод о том, что, хотя в предстоящий период маловероятно найти решение проблемы территориального размежевания между Россией и Японией, экономическое взаимодействие между двумя странами получит дальнейшее развитие.

Трудно предсказуемой и потенциально взрывоопасной остается и, судя по всему, еще длительное время будет оставаться таковой обстановка на Корейском полуострове. Можно исходить из того, что вероятность крупномасштабного военного столкновения, а тем более войны между Республикой Корея и КНДР не велика. Никто из крупных держав региона — США, Китай, Россия не заинтересованы в подобном развитии событий. Да и в Сеуле, и в Пхеньяне отдают отчет в том, насколько губительным для обеих государств могло бы быть развертывание военных действий с применением всего огромного арсенала вооружений, имеющихся у обеих сторон.

Вместе с тем, нестабильность ситуации на Корейском полуострове, периодические инциденты с применением силы, наличие у КНДР ядерных боеприпасов и планов развития ракетно-ядерного потенциала, серьезно осложняют атмосферу в Северо-Восточной Азии и в АТР в целом, стимулируют гонку вооружений.

Шестисторонний механизм переговоров по северокорейской ядерной проблеме не дал желаемых результатов. Пхеньян дважды провел испытания ядерных устройств. Надежда на возобновление переговоров в шестистороннем формате, особенно в расчете на большую конструктивность нового северокорейского руководства, сохраняются. Однако в любом случае вряд ли можно ожидать быстрых результатов. Острота обстановки на Корейском полуострове не ограничивается ядерной проблемой. До сих пор, т.е. по прошествии почти 60 лет после окончания боевых действий на полуострове, действует режим перемирия, а не мира. КНДР не признана и не имеет дипломатических отношений с США и Японией, боится остаться без «козырей» на переговорах в случае отказа от своих ядерной и ракетной программ.

Выход из ситуации видится в продвижении идеи проведения мирной конференции по Корейскому полуострову, в ходе которой в комплексе могли бы быть рассмотрены вопросы заключения мира, установления дипломатических отношений между КНДР и Республикой Корея, США, Японией, денуклеаризации Корейского полуострова, сокращения вооружений и вооруженных сил, развития экономического сотрудничества между двумя корейскими государствами, оказания экономической помощи Пхеньяну. В конференции могли бы принять участие Генеральный секретарь ООН, пять постоянных членов Совета Безопасности ООН, ряд стран АТР и, конечно, КНДР и Республика Корея.

Очевидно, что подобная идея не была бы принята «сходу». Однако и предложение о проведении шестисторонних переговоров по ядерной проблеме КНДР не было реализовано сразу, а на первом этапе формат переговоров был четырехсторонним.

Пока же под предлогом северокорейской «ракетной угрозы» США в сотрудничестве с Японией предпринимают шаги по созданию азиатско-тихоокеанской системы ПРО ТВД. В перспективе эта система может быть использована и против российских интересов, что потребовало бы принятия адекватных ответных мер. С учетом того, что Китай уже выражает негативное отношение к указанной системе, может получить развитие российско-китайское взаимодействие по этой проблеме.

Подытоживая, можно сделать вывод о том, что на предстоящий до 2020 г. период обстановка в АТР будет в целом благоприятствовать полноценному и полномасштабному подключению России в интеграционные процессы в регионе.

Вместе с тем, результативность российской политики на восточном направлении будет главным образом зависеть от того, насколько решительными и в то же время рациональными будут действия по экономическому, социальному, культурному и научному развитию Сибири и Дальнего Востока. Только подъем дальневосточных регионов Российской Федерации в сочетании с последовательной, целенаправленной дипломатической активностью в Азиатско-Тихоокеанском регионе может создать условия для утверждения России в качестве общепризнанной великой тихоокеанской державы.

А. М. Васильев, Е. Н. Корендясов

Российско-африканские отношения через десять лет: новый старт

До недавнего времени Африка была слабо представлена в макроэкономических и прогностических исследованиях, тем более в разрезе российско-африканских отношений. В конце 80-х — начале 90-х годов прошлого века широкое распространение приобрел миф, сформированный как российскими и мировыми СМИ, так и нашими собственными неосведомленностью и предрассудками: «Африка не нужна России. Она провалилась в черную дыру непреодолимой отсталости, кризисов и конфликтов и не представляет для нас интереса как партнер». С тех пор этот миф основательно потускнел, и есть веские причины в пользу того, что к концу второй декады нынешнего столетия он будет забыт.

В настоящий момент параметры российско-африканского партнерства существенно расширяются. Этот процесс вряд ли примет прорывной характер, но Россия преодолеет важный этап на пути своего полноформатного «возвращения» в Африку в плане достижения таких масштабов сотрудничества, которые адекватно соответствовали бы взаимным интересам и темпам формирования многополярного и справедливого миропорядка в сложных и противоречивых условиях XXI в.

Африка нужна африканцам, России и миру

Джон Фридман в своих футурологических рассуждениях в книге «Следующие 10 лет: 2011–2021» призывает «оставить Африку в покое»1. Он признает: «Африка реорганизуется. Через несколько поколений появятся нации, которые смогут стать мировыми державами...»2. Но этот итог, по мнению автора, вероятнее всего связан с преодолением полосы войн, которые затянутся на несколько поколений, поскольку «как бы жестоко это ни звучало, нации рождаются в конфликтах». «Создание наций происходит не на заседаниях Всемирного банка или при строительстве школ иностранными военными специалистами, ибо настоящие нации строятся на крови... Войны в Африке нельзя предотвратить»3.

Такого развития событий, особенно в отдельных регионах, нельзя исключить. Но основной порок этого прогноза, как представляется, состоит в явной недооценке влияния глобализационных процессов «превращения мира в одну деревню». Сегодня, как никогда раньше, становится очевидным, что судьба человечества и судьба Африки и африканцев взаимосвязаны.

Мировое сообщество не может не обращать внимания на континент с площадью 30,3 млн кв. км (22% суши), с населением, стремительно приближающимся к полуторомиллиардной отметке (в 2020 г. каждый 16-й из 100 жителей планеты будет африканцем, включая 13 человек из стран Африки южнее Сахары)4, играющий ключевую роль в обеспечении мировой экономики сырьевыми ресурсами, являющийся важным участником формирования адекватных ответов на глобальные вызовы и угрозы. Увеличивается весомость Африки в решении проблем, связанных с изменением климата, ростом дефицита пресной воды, разрушением экологии и др. На Африканский континент приходится сегодня лишь 3,5–4% выбросов парниковых газов, в то время как именно африканские тропические леса вместе с бразильскими и российскими лесными массивами ослабляют отрицательный эффект этих выбросов. Между тем, потепление мирового климата сопровождается ростом масштабов облесения и опустынивания, обостряет проблему продовольственной безопасности в мировом масштабе.

Если взять проблему международной миграции, обостряющейся в обстановке противоречивости мировых демографических процессов, то заметим, что численность африканских мигрантов из стран к югу от Сахары в Западной Европе превышает 15 млн человек. Среди 15–18 млн мусульман (к 2025 г. — 25 млн), находящихся в этом регионе (в том числе во Франции — 5 млн, Италии — 1 млн, Великобритании — 1,8 млн, в Швейцарии — 350 тыс.) большая часть является африканцами^5.

Большие изменения произошли в социально-эконо-мическом развитии Африки и еще большие ожидаются в предстоящие десятилетия. Накануне кризиса 2008 г. темпы экономического роста континента достигали почти 6%, а в 13 странах — от 6% до 11% (Ангола, Гана, Зимбабве, Египет, Кабо-Верде, Демократическая Республика Конго, Республика Конго, Либерия, Ливия, Малави, Мозамбик, Уганда, Эфиопия). Объем ВВП стран Африки (по ППС в долл. США 2005 г.), по оценкам, возрастет с 2,7 трлн долл. в 2010 г. до 4,6 трлн в 2020 г. и до 19,3 трлн в 2050 г.; в объеме на душу населения соответственно с 2653 долл. до 3618 и 8800 долл.6. К 2033 г. Африка по объему ВВП достигнет уровня Восточной Европы, включая Россию, а к 2039 г. — Латинской Америки^7.

В истекшее десятилетие степень вовлеченности Африканского континента в мировую политику и экономику существенно возросла. Четко обозначилась тенденция к усилению органичной включенности континента в глобальное политико-экономическое пространство, в глобальные информационно-коммуникационные сети.

Возрастет уровень приоритетности
российско-африканского партнерства

Цели развития отношений России с Африкой и Африки с Россией официально причисляются к приоритетным. Некоторые российские государственные деятели выступали с заявлениями о том, что Африка «не является периферией российской внешней политики», но эти декларации не сопровождались практическими, системными действиями и крупных подвижек в развитии отношений России и Африки не наблюдалось.

Проблема поддержания взаимовыгодных российско-африканских политических, торгово-экономических и культурных связей весьма многогранна, масштабна и значима для обеспечения интересов России и в самом регионе, и на международной арене в целом. Недостаточное внимание к ней со стороны высших российских властных структур и бизнес-структур представляется неоправданной и в целом контрпродуктивной.

Предстоящее десятилетие предвещает повышение степени приоритетности российско-африканских отношений. Укрепление многополярности (полицентричности) системы международных отношений, увеличение числа акторов международной деятельности и диверсификация национальных интересов, требующих отстаивания на международной арене, повышают внешнеполитическую активность африканцев. Ослабление опеки со стороны традиционных партнеров дает возможность африканским государствам успешнее защищать свои национальные интересы, продвигать собственные инициативы. Повысится роль Африки в реформируемой ООН, в обновляемых Бреттон-Вудских институтах, в других структурах, призванных оказывать регулирующее воздействие на формирование норм и правил игры в международных отношениях.

Стремясь расширить поле для маневрирования, ослабить доминирующее присутствие стран евро-атлантического сообщества, африканцы твердо намерены наращивать отношения партнерства с формирующимися новыми центрами силы в мировой политике и с их объединениями, такими как БРИКС, АСЕАН и др. Среди своих привилегированных партнеров африканцы хотят видеть и Россию. При этом они исходят не только из добрых традиций, сложившихся в период борьбы за национальное освобождение, но и из убежденности в усилении ключевой роли России в мировых делах. Африканцы верят в «возвращение Российского государства» в «клуб» наиболее влиятельных игроков на континенте. Российские программы развития, авторитетные международные прогнозы подтверждают эти ожидания.

По заключению экспертов, приглашенных Национальным разведывательным советом США для выполнения исследования «Глобальные тренды до 2025 г.», Россия в ближайшее десятилетие будет энергично развиваться и сохранит место среди восьми наиболее мощных и влиятельных государств. Однако условия развития отношений останутся трудными, сложными, связанными с большими политическими и коммерческими рисками.

Африканские страны и особенно Африка к югу от Сахары (АюС), скорее всего, останутся наиболее уязвимым регионом в мире в плане экономических угроз, внутренних конфликтов и политической нестабильности. События «арабской весны» 2011 г. тому последнее подтверждение.

Но не следует забывать, что по страновым показателям развития континент представляет собой «лоскутное одеяло». Контрастность «лоскутков» в предстоящие годы будет усиливаться. В одних странах и регионах будет накапливаться необходимый потенциал для политико-экономического «взлета», другие «лоскутки» сохраняться в состоянии стагнации, продолжая оставаться на плаву в основном за счет международной помощи.

Наибольшую стабильность, экономическую и политическую состоятельность продемонстрируют страны южного конуса континента. Именно среди этих стран появятся первые «африканские львы», пополняя когорту «азиатских тигров и драконов». По прогнозам, европейских экспертов в 2050 г. к этой черте, вероятнее всего, приблизятся 17 стран Африки южнее Сахары, среди них: Ботсвана, Буркина-Фасо, Гана, Намибия, Руанда, Сан-Томе и Принсипи, Сейшелы, Танзания, Эфиопия, ЮАР. Селективность — отраслевая и страновая — становится в этих условиях еще более определяющим принципом успешного развития политических и деловых отношений с африканскими государствами.

Усилится конвергентность внешнеполитических интересов

Усиление конвергентности интересов, позиций и стремлений — основная траектория развития внешнеполитических и дипломатических отношений между Россией и Африкой. Россия нуждается в поддержке со стороны африканских стран своей позиции в отношении жизненно важных для нее международных проблем: международная безопасность; борьба с терроризмом, преступностью, наркобизнесом, СПИДом; экологические проблемы и др.

В подходах России и Африки к международным делам практически отсутствуют элементы антагонизма. Напротив, существует довольно обширная зона общности и близости позиций. Неизбежно возникающие противоречия и различия, находили, как правило, решение в их динамике по конвергентирующимся траекториям. Очевидно, эта тенденция в ближайшей и среднесрочной перспективе получит новые импульсы развития и ее воздействие скорее всего увеличится. Дело здесь не только в добрых традициях, накопленных партнерами за 50-летний срок независимости африканских стран, но и в грядущей глубокой реструктуризации системы международных отношений на путях консолидации многополярности и полицентричности, формирования справедливого и демократического мироустройства.

Международная субъектность Африки возрастает, она будет оказывать более действенное влияние на ход и исход международных дискуссий, принятие тех или иных решений по актуальным международным делам. Отсюда рост мотивированности для России переходить от констатации общности интересов и целей к их воплощению в прагматическую кооперацию и взаимодействие на поле международных баталий по жизненно важным для обеих сторон вопросам.

Предстоящее десятилетие станет важным этапом в адаптировании системы международных отношений к реалиям многополярного мира и, в частности, в реформировании международных институтов, призванных оказывать регулирующее воздействие на развитие глобализационных процессов.

Россия и Африка — ключевые игроки в деле выработки концептуальных основ и практических сценариев осуществления перестройки ООН, Бреттон-Вудских институтов, других специализированных международных учреждений и организаций. Одним из итогов осуществления намечаемых реформ станет расширение позиций, ответственности и влиятельности африканских стран в соответствующих организациях. Свои амбиции в области реформирования ООН африканцы изложили в так называемом «Консенсусе Эзулвини», одобренном Африканским союзом в 2005 г. Документ дает широкие возможности для взаимодействия российской и африканской дипломатии по этому направлению.

Вступление России в ВТО предвещает интенсификацию кооперации в сфере внешнеторговых связей, на мировых рынках товаров, услуг, инвестиционных потоков, в рамках Дохийского раунда торговых переговоров. Деятельность российской дипломатии в рамках авторитетных международных форумов, направленная на повышение их роли в содействии мировому сообществу в работе по развитию Африканского континента, сохранит роль важного инструмента повышения своего влияния и имиджа в африканских странах.

Вряд ли какой-нибудь другой регион мира пользовался в последние годы таким вниманием на международных форумах, встречах, конференциях, в том числе на самом высоком уровне, как Африка. Однако ей не удается вырваться из тисков отсталости без достаточно масштабного притока внешних ресурсов. На саммите «Группы восьми» в Генуе в 2001 г. был принят «Генуэзский план для Африки», а годом позднее «Восьмерка» приняла достаточно конкретный План действий для Африки. Проблемы ускорения развития континента обсуждались на всех без исключения саммитах «Группы восьми». По инициативе этого форума созданы и действуют программы списания задолженности, фонды борьбы против СПИДа, малярии, туберкулеза, менингита, развития систем образования и здравоохранения, дорожно-транспортной и энергетической инфраструктуры. Постоянно координируются усилия по решению и предотвращению этнических и пограничных конфликтов. В рамках этих инициатив Россия списала задолженность африканских стран на 11,2 млрд долл. (что приравнивается к оказанию официальной помощи развитию), сделала взносы в различные фонды на гуманитарную и, прежде всего, продовольственную помощь, порядка 5–6 млн долл. Решения последнего форума «Группы восьми», состоявшегося в Кэмп-Дэвиде (июнь 2012 г.), призывают продолжать увеличивать помощь африканским странам, повышая ее транспарентность и эффективность, теснее увязывая ее с целями сокращения бедности, с нуждами экономического развития.

Перед Россией в рамках международного содействия развитию стоит задача добиваться системного, масштабного и целеустремленного участия в продвижении государственных внешнеполитических приоритетов для обеспечения благоприятных стимулов и расширения позиций российского бизнеса на африканском экономическом пространстве. Такая ориентация российской африканской политики, очевидно, найдет отражение, в частности, в деятельности в рамках «Группы двадцати», роль которой в реформировании международной экономической системы возрастет. В документе «Сеульский консенсус», одобренном на саммите «Группы двадцати» в Южной Корее (ноябрь 2010 г.) подчеркивается, что страны с низким доходом становятся новыми точками расширения глобального спроса и диверсификации инвестиционной активности, столь необходимых сегодня для дальнейшего развития мировой экономики8. Форсированное вторжение стран БРИКС на рынки Африки уже внесло определенные изменения в соотношение сил на континенте. На их долю приходится 30% внешнеторговых обменов (свыше 200 млрд долл.); объем инвестиций оценивается на уровне 50–60 млрд долл.9. Россия, сыгравшая большую роль в появлении и развитии этого нового международного форума, приобретает в контексте его дальнейшей консолидации новый побудительный стимул для усиления африканского вектора в своих внешнеполитических интересах.

Отдельное и, по-видимому, достаточно значимое место в российско-африканских отношениях могут занять проблемы, связанные с международными последствиями сложных и острых перипетий вокруг «выбора модели» демократических и рыночных преобразований в африканских условиях. Исходя из убежденности в якобы универсальной применимости евроцентристской модели мира, ценностей и ориентации западной цивилизации, западные страны с мессианским упрямством навязывают каноны либеральной демократии и веру во всемогущий рынок. При этом они не останавливаются перед применением методов принуждения и диктата.

Западные эксперты причисляют 24 страны к югу от Сахары (из 48-ми) к странам с демократическим режимом, причем ведущим критерием демократичности признается более или менее регулярное проведение президентских и парламентских выборов на альтернативной основе. Однако в действительности под давлением извне все свелось к смене фасадов, имитации зачастую извращенно интерпретированных внешних черт экономических, социальных, политических институтов. В африканских условиях это открыло шлюзы этнического и конфессионального эгоизма, борьбы за власть, за доступ к путям обогащения правящих элит. Легитимированное право на внешнее превентивное вмешательство при угрозе терроризма, геноцида, преступлений против человечности, массового нарушения прав человека интерпретируется в столицах ведущих стран НАТО как право на силовое вмешательство с целью принуждения к демократии, смене политического режима. Использование натовской помощи в Ливии, Иране, Сирии это с очевидностью продемонстрировало. В этих условиях есть основание предполагать, что формирование общности российско-африканских позиций будет проходить на базе следующих подходов:

- неприемлемость претензий на монополию в определении оптимальной модели социально-экономического и демократического развития. При универсальности демократических ценностей их реализация осуществляется по-разному в зависимости от исторического опыта развития, особенностей национальной культуры, ментальности;

- поощрение и стимулирование мирного урегулирования конфликтов, предотвращение развития событий по конфронтационному сценарию;

- широкое вовлечение в миротворческие усилия Африканского союза и субрегиональных организаций континента;

- принятие решений о военном вмешательстве на основе четких критериев при строгом ограничении на использование военного компонента.

Темпы и объем торгово-экономического партнерства — главная цель сосредоточения усилий на африканском направлении

В той мере, в какой будут расти темпы и объем торгово-экономического сотрудничества между Россией и Африкой, они будут обретать качества стратегической значимости, инструмента достижения определенных целей развития и повышения роли российского влияния в мировой экономике, в формировании мирового экономического порядка.

Страны Африки в 2010-е годы станут одними из быстрорастущих экономик, предъявляющих динамично увеличивающийся спрос на инвестиции и инвестиционные товары. Некоторые из них (североафриканские страны и ряд государств к югу от Сахары) можно характеризовать как исторически адаптированные к российской продукции, обладающие емкими рынками для отечественного машинотехнического экспорта, включая продукцию военного назначения.

В соответствии с утвержденной правительством Российской Федерации в 2006 г. Концепцией долгосрочного социально-экономического развития России до 2020 г., Россия к 2020 г. должна достигнуть уровня экономического и социального развития соответствующего статусу России как ведущей мировой державы XXI в., осуществляя переход от экспортно-сырьевого к инновационному типу развития10. Доля инновационной продукции в промышленном производстве должна возрасти до 25–35% (в 2005 г. — 2,5%), доля высокотехнологического сектора и экономики знаний в ВВП должна составить не менее 17–20% (в 2006 г. — 10,5%). Российский экспорт возрастает с 354 млрд долл. (2007 г.) до 900 млрд долл. в 2020 г. Причем экспорт машинотехнической продукции увеличится более чем в 6 раз (до 110–130 млрд долл.).

Таким образом, предстоящие годы станут периодом достаточно интенсивного формирования благоприятных структурно-экономических и материально-финансовых усло-вий для развития российско-африканского сотрудничества по следующим направлениям:

- расширение присутствия России в Африке путем увеличения поставок промышленных и продовольственных товаров;

- развитие инвестиционного сотрудничества;

- расширение участия России в содействии развитию Африканского континента.

Наряду с ростом потенциала сотрудничества увеличивается воздействие и таких факторов как взаимозаинтересованность, взаимодополняемость, а также конкретность и прагматизм. Первоочередное значение для России, да и для Африки, имеет сфера производства природных ресурсов. XXI век уже объявлен веком новой жесткой схватки за обладание природными ресурсами. Потребности мировой экономики в минеральном сырье стремительно увеличиваются. В 2008 г. мировое производство минеральных ресурсов возросло по сравнению с 2000 г. на 350% и составило 463 млрд долл.11. На Африку приходится примерно 30% природных ресурсов. В странах континента производится 82% мировой добычи платины, 47% — кобальта, 46% — алмазов, 43% — палладия, 42% — хрома.

Таблица 1

Производство минерального сырья в Африке

Минерал

Год

Отношение, %

2000

2005

2008

2011

2013

2015

2008/
2000 г.

2015/
2008 г.

Бокситы**

16 200

15 300

18 900

19 000

19 000

19 000

16,7

0,5

Алюминий**

1 100

1 700

1 700

1 800

2 100

2 200

54,5

29,4

Медь**

470

690

1 000

1 600

1 700

1 800

112,8

80,8

Золото*

605

525

439

515

560

590

27,4

34,4

Никель*

83 300

90 400

67 000

110 000

157 000

159 000

19,6

137,3

Платина*

115

169

152

165

180

190

32,2

25,0

Палладий*

56,2

86,8

79,9

90,44

100

106

42,2

12,7

Олово*

3 100

5 900

13 100

12 400

12 400

13 800

322,6

5,3

Цинк*

260 000

210 000

180 000

300 000

310 000

310 000

30,8

72,2

Алмазы***

60 000

95 300

84 200

72 000

78 000

88 000

40,3

4,5

Уголь**

230 000

250 000

257 000

302 000

243 000

375 000

11,7

45,9

Уран*

6 500

6 900

7 900

14 000

23 000

30 000

21,5

279,7

Примечания: * в т по содержанию металла; ** в тыс. т; *** в тыс. карат.

Источник: USGS за соответствующие годы.

Данные таблицы № 1 демонстрируют дальнейший существенный рост добычи минералов на континенте. За 2008–2015 гг. производство меди увеличится (оценка) на 60%, никеля — на 137%, цинка — на 72%, урана — на 280%, палладиума — на 32%. Африка уже добывает марганца в 600 раз больше, чем Россия, тантала — в 30 раз, олова — в 20 раз, хрома — в 15 раз, бокситов — в 7 раз.

Особое значение для России имеет проблема достижения и консолидации лидирующих позиций в поставках энергоресурсов на мировые рынки — область, где также растет активность стран Африканского континента. В России к 2020 г. намечается (концепция развития Российской Федерации до 2020 г.) увеличение добычи нефти до 500–545 млн т, а экспорт — до 255–265 млн т (в 2007–2008 гг. 243–245 млн т), газа соответственно — до 815–900 млрд куб. м, экспорт — до 280–330 млрд куб. м (2008 г. — 195–200 млрд куб. м).

У Африки примерно схожие показатели: добыча нефти (2008 г.) — 480–490 млн т, экспорт — 400 млн т. По газу Африка пока существенно отстает. По оценкам, добыча нефти в Африке может достичь к 2020 г. 900 млн — 1 млрд т, а экспортные возможности составят 800 млн т. Согласование параметров взаимопонимания и определенных правил игры на мировых рынках становится все более актуальной задачей во избежание риска существенного сокращения основного источника поступления бюджетных доходов и инвестиционных ресурсов у обоих партнеров.

Проблема России не в отсутствии природных ресурсов, а в истощении коммерчески комфортных месторождений и переходе к освоению запасов, рентабельная эксплуатация которых возможна на основе технологий другого поколения, разработка и освоение которых может потребовать 10 и более лет.

В настоящее время Россия испытывает дефицит в 10–15 видах твердых минералов. Увеличивается затратность добычи. Вступление России в ВТО может существенно сказаться на конкурентоспособности российских месторождений, и повысит интерес российских компаний к возможностям африканских стран в этой сфере. Обозначилась тенденция увеличения российских инвестиций в горнодобывающий сектор африканских стран. Уже более 30 крупнейших российских компаний принимает участие в разработке или согласовании проектов освоения африканских природных ресурсов. В предстоящее десятилетие эта тенденция, скорее всего, получит существенное развитие.

Учитывая обостряющуюся конкуренцию и все еще заметную пассивность российского бизнеса и государства, увеличение роли России в разделе и переделе африканского ресурсно-сырьевого пирога, вероятно, останется неоправданно ограниченной, хотя на отдельных направлениях возможны прорывы. Как показывает опыт и западноевропейских, и особенно китайских предпринимателей, высокая доходность бизнеса в Африке сметает с пути все препятствия, включая коммерческие и политические риски, африканскую бюрократию и коррупцию, пробелы в финансово-банковских и других структурах. Только в начале XXI в. отток прибыли из Африки стал несколько ниже притока прямых иностранных инвестиций. Накануне кризиса 2008 г. отток прибыли отставал от объема притока ПИИ на 20 млрд долл. (объем притока — 60 млрд долл., отток в виде прибыли несколько выше 40 млрд долл.)12.

Статистика об объеме российско-африканского внешнеторгового оборота (9–10 млрд долл.) вызывает беспокойство, даже, если следуя африканской статистике, его увеличить в 1,5–2 раза. Можно надеяться, что ближайшее десятилетие внесет позитивные коррективы. Африка — рынок с быстрорастущим спросом и значимыми изменениями его структуры. Прогнозируется увеличение населения континента до 1,3–1,4 млрд человек. Но еще большее значение имеет рост городского населения. В 2020 г. городское население составит 44,6% жителей континента (в 2000 г. — 30%)13. Численность жителей Каира в 2025 г. составит 13,5 млн человек, Лагоса — 15,8 млн, Киншасы — 15 млн, Луанды — 8 млн, Дакара — 4,3 млн. Такие масштабы урбанизации повлекут за собой глубокие изменения импортного спроса в сторону увеличения промышленных товаров высокой и повышенной технологичности. Уже в 2009 г. в экспорте стран Западной Европы в Кот-д’Ивуар товары химической промышленности составляли 20%, машиностроения — 23%, продовольствие — 20,6%, электротовары и электроника — 10%.

Положение дел во внешнеторговых российско-афри-канских отношениях будет меняться в лучшую сторону при условии технологической модернизации российской промышленности и оказания системной и весомой поддержки российским бизнесменам со стороны государства, широкой вовлеченности в ВЭС с Африкой среднего и малого бизнеса. Расширение сотрудничества повлечет за собой увеличение образовательных, транспортных услуг, технической помощи, культурных связей.

***

Российско-африканские отношения имеют достаточно широкие возможности для развития, чтобы играть заметную роль в усилиях, направленных на продвижение позиций России в мировой политике и экономике. Однако достижение этих целей возможно при условии активности России по следующим направлениям:

- определение четких ориентиров и приоритетов российской политики на африканском направлении;

- создание условий для продвижения российских товаров и инвестиций на африканских рынках;

- формирование с этой целью механизмов финансовой поддержки государством экспорта товаров и инвестиций, которые в условиях Африканского континента являются обязательным параметром для деятельности российских бизнес-структур;

- создание механизма (Агентства) содействия международному развитию;

- всемерная поддержка и поощрение российских инвестиций в горнодобывающий сектор африканских стран; стимулирование приобретения российскими компаниями активов в горнодобывающей промышленности, в том числе путем кооперации с крупными компаниями третьих стран;

- активное использование системы тарифных преференций в торговле с африканскими партнерами;

- расширение экспорта образовательных услуг и технического содействия в подготовке кадров;

- формирование механизмов налаживания и поддержания тесных контактов с Африканским сообществом развития Юга Африки, Экономическим сообществом западноафриканских государств и другими региональными организациями;

- создание площадки для осуществления коллективного диалога «Россия — Африка».

Достижения по этим азимутам наметились и по нашей оценке будут продолжены. Африка нужна России. Россия нужна Африке: таково веление внешних и политико-экономических обстоятельств.

Примечания

1 Фридман Дж. Следующие 10 лет: 2011–2021. М., 2011. С. 261.

2 Там же. С. 288.

3 Там же.

4 Доклад Национального разведывательного совета США «Контуры мирового будущего 2020 г.». М., 2005. С. 71.

5 Global Trends 2025: A. Transformed World. Wash., 2008. P. 25–26.

6 Perspectives pour le continent African. Futur ge´ant e´conomique ou non? Document de travail № 25 de coe-rexecode. Juin 2011. P. 27.

7 Там же.

8 Официальный сайт Президента РФ. Документы саммита «Группы 20-ти». Сеул, ноябрь 2010 г.

9 China Daily. 2011. November 14.

10 Распоряжение Правительства РФ от 17 ноября 2008 г. № 1682-р (редакция от 8 августа 2009 г.).

11 Perspectives pour le continent Africain. P., 2011. P. 38.

12 UNCTAD. Data Base, Banque Mondiale Databank.

13 ONU-Habtat. World Urbanization Prosrects. The 2009 Revision.

Д. В. Тренин

Отношения России и стран СНГ
(перспектива 2020)

СНГ как отдельный регион мира фактически не существует. В ближайшее десятилетие на пространстве бывшего СССР будет продолжаться формирование отдельных регионов: Восточная Европа (Белоруссия, Молдавия, Украина); Южный Кавказ (Азербайджан, Армения, Грузия и стоящие особняком Абхазия и Южная Осетия), Центральная Азия (Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Туркменистан, Узбекистан). Несмотря на существенные межстрановые различия, государства внутри каждого из этих регионов обладают определенным набором общих черт в экономике, политике, культуре; в то же время в процессе постепенного ухода поколений, хранивших память о едином государстве, «дистанция» между регионами будет увеличиваться.

Российская Федерация в этом контексте занимает особое положение трансрегиональной евро-тихоокеанской страны. Не входя ни в один из названных регионов, но непосредственно гранича со всеми и будучи более или менее тесно связанной с каждым из них, Россия в 2010-е годы будет продолжать наращивать усилия, нацеленные на формирование самостоятельного «центра силы» в северной Евразии. Опираясь на союзников и партнеров среди стран СНГ, Москва намерена укрепить свои позиции по отношению к геополитическим конкурентам — Европейскому союзу на западе и Китаю на востоке. Таким образом, в обозримом будущем страны СНГ как региональное направление внешней политики Российской Федерации будут сохранять большое значение для Москвы.

Характер отношений России и независимых государств, возникших в результате распада Советского Союза, будет меняться. Разумеется, географическая близость, в ряде случаев этническая и культурная общность, тесные исторические связи, особенно в период существования Российской империи и Советского Союза, будут придавать этим отношениям особый характер. Тем не менее, на «третьем десятке» раздельного существования Российской Федерации и бывших окраинных республик эта «особость» будет продолжать уменьшаться. В результате большинство государств СНГ, которые сегодня психологически воспринимаются многими россиянами как отдельные от России, но не вполне «иностранные», будут постепенно переходить в категорию иностранных государств, как это уже случилось со странами Балтии. Разумеется, некоторые страны СНГ — прежде всего Белоруссия, а также Украина (особенное ее восток и юг) — будут при этом восприниматься большинством российского населения как более близкие, чем, например, Польша или Словакия. С другой стороны, государства Закавказья и Средней Азии будут все больше сливаться в массовом сознании с их соседями за пределами бывшего СССР.

При всей очевидной важности отношений с непосредственными соседями страны СНГ, однако, не станут главным объектом внимания российской внешней политики. Россия, встраиваясь в глобальный мир, оставила имперский период своего развития позади. Нового «издания» империи уже не будет. Формирование российского «центра силы» не только стоит в ряду других геополитических задач — создания «большой Европы от Лиссабона до Владивостока» или развития восточных регионов Российской Федерации и занятия Россией достойного места в Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР), — но и подразумевает прежде всего модернизацию и экономическое усиление самой России. Интеграция с некоторыми странами СНГ может и должна способствовать этому, но лишь в некоторой степени и при условии проведения реалистичной, в меру амбициозной политики.

О новом «собирании земель вокруг Москвы» не может быть и речи. Даже ближайшие партнеры Российской Федерации не готовы отказаться от независимости, которую они по-прежнему воспринимают как независимость от России. Для эвентуального политического объединения на добровольной и равноправной основе потребуются совпадающая воля многих участников, широкая общественная поддержка и существенные ресурсы, которые Россия должна будет готова направить на реализацию этого проекта. Особо сложной задачей представляется передача значительной части суверенитета наднациональному органу и определение «долей» в управлении общим государством. В обозримом будущем — до 2020 г. — эти требования выглядят невыполнимыми.

В этих условиях российская политика в отношении отдельных стран СНГ будет определяться не ностальгическими воспоминаниями и не грандиозными геополитическими планами, а конкретными интересами и потребностями руководства Российской Федерации, а также складывающейся ситуацией. Интеграция в рамках СНГ стала приоритетным проектом в условиях глобального кризиса 2008–2009 гг. и крупных геополитических сдвигов сразу в нескольких регионах — Европе, Ближнем и Среднем Востоке, АТР. В этих условиях российское руководство взяло курс на самоусиление Российской Федерации. В 2009 г. В. Путин принял решение ускорить создание Таможенного союза Российской Федерации, Казахстана и Белоруссии, а в 2011 г. он же выдвинул идею Евразийского союза. С 2012 г. формально действует Единое экономическое пространство трех стран.

Активизировавшийся по инициативе Москвы интеграционный процесс может быть успешным при условии проведения Россией и ее партнерами реалистической политики. В дальнейшем мы рассмотрим среднесрочные перспективы такой политики в нескольких ключевых областях: политической, экономической, военной и гуманитарной.

Политическая реинтеграция стран СНГ представляется целью практически недостижимой. «Возвращения в СССР», т.е. по сути дела в унитарное государство, не будет ни в какой форме. Двигаться можно только вперед, но не назад. Речь в обозримом будущем не может также идти и о Евразийском союзе как о федерации, «супергосударстве». Ни Казахстан, ни Белоруссия — прежде всего политические и экономические элиты этих стран — не готовы будут отказаться от формальной независимости фактически в пользу наследника бывшего союзного центра. С другой стороны, Евразийский союз как конфедерация с неравным вкладом, но равными правами для всех ее членов вряд ли устроит Россию, реальный экономический, демографический, политический и военный вес которой многократно превосходит соответствующие показатели партнеров. Союзное государство двух максимально близких по отношению друг к другу стран — России и Белоруссии, формально провозглашенное на рубеже XXI столетия, но союзным государством так и не ставшее, является наглядной иллюстрацией возникающих в этой связи проблем.

Тем не менее, дальнейшее политическое сближение России и других стран СНГ, прежде всего Казахстана и Белоруссии, необходимо и возможно. В условиях углубляющейся экономической интеграции у Астаны, Минска и Москвы появляется больше общих интересов и возникает необходимость более тесной координации политик. Речь идет не столько о таких символических шагах, как согласование позиций перед очередной сессией Генеральной ассамблеи ООН, сколько о вещах сугубо практических, как, например, способствовать вступлению Казахстана и Белоруссии в ВТО или как увязать готовящееся соглашение между Российской Федерацией и ЕС с реальностью существования Таможенного союза (ТС) и Единого экономического пространства (ЕЭП).

Экономическая интеграция стран СНГ реальна и уже происходит. Казахстан и Белоруссия получают возможность выхода на российский рынок, объем которого в 8–15 раз превосходит их национальные рынки. Россия также получает некоторые существенные преимущества благодаря доступу к активам на территории стран-партнеров. В 2010-е годы интеграция в сфере экономики может реализоваться в формате Общего рынка товаров, капиталов, услуг и рабочей силы России, Казахстана и Белоруссии. Путь от Таможенного союза к Единому экономическому пространству и далее — к Общему рынку выглядит не только логичным, но и практически осуществимым. Что касается Евразийского экономического союза, то необходимо иметь в виду, что подлинный экономический союз невозможен без союза политического. Поскольку политическое объединение в обозримой перспективе нереально, «экономический союз», подобно российско-белорусскому «союзному государству» или ЕврАзЭС, может быть политическим лозунгом без достаточного наполнения.

По той же причине очень проблематично создание единой валюты. Опыт российско-белорусских отношений в валютно-финансовой сфере свидетельствует именно об этом. Единая валюта с единым эмиссионным центром — разумеется, в Москве — лишает партнеров финансовой, а, следовательно, экономической и политической независимости, в то время как существование нескольких эмиссионных центров способно подорвать экономику всех интеграционных партнеров. Возможен, однако, другой путь — постепенное превращение российского рубля в региональную резервную валюту. При известных условиях, определяемых финансово-экономическими успехами Российской Федерации и созданием соответствующей законодательной и нормативной базы, Белоруссия и Казахстан, а также некоторые другие страны СНГ, могли бы рассчитываться между собой в рублях и хранить какое-то количество российской валюты в качестве резерва. Возможен также и Евразийский валютный механизм для координации курсов российского и белорусского рублей, а также казахстанского тенге.

Пространство реальной экономической интеграции в 2010-е годы будет по-прежнему включать, помимо России, только Белоруссию и Казахстан. Проект присоединения к этому пространству Украины сопряжен с серьезными проблемами. Российское руководство будет продолжать усилия по привлечению Украины в Таможенный союз, а в дальнейшем — в Единое экономическое пространство и Евразийский экономический союз. Украинские элиты и значительная часть общества, однако, осознают, по-видимому, что слишком тесная экономическая интеграция с Россией может привести к фактическому свертыванию украинского национального проекта. Можно представить себе, что то или иное украинское правительство, оказавшись в сложном финансово-экономическом положении и отчаявшись в надеждах на помощь со стороны ЕС и последующее «вступление в Европу», решится развернуть вектор политики Киева в направлении Москвы. Такой шаг, однако, скорее всего, приведет к чрезвычайному напряжению в самой Украине и расколу общества, а в дальнейшем — к серьезной политической нестабильности в стране. В кризисную ситуацию на Украине оказались бы втянуты Россия, ЕС, а также США и НАТО. Пути выхода из такого кризиса не очевидны, но потери всех участников могут быть велики. Подобный сценарий, впрочем, выглядит маловероятным: Украина вряд ли «развернется» в сторону Москвы. От такого «разворота» Киев будут удерживать также Брюссель, Берлин и Вашингтон.

Расширение пространства интеграции в направлении Молдавии могло бы иметь смысл лишь в случае — на наш взгляд, маловероятного — присоединения к интеграционному процессу Украины. Кишинев, по-видимому, сохранит общий европейский вектор, а статус Тирасполя, его анклавное положение и сравнительно небольшие размеры Приднестровья не делают Левый берег Днестра самостоятельным интеграционным партнером для Российской Федерации. В отсутствие решения приднестровского конфликта Приднестровье останется, главным образом, получателем безвозмездной российской помощи. Если, напротив, застаревший конфликт на Днестре удастся решить, Россия сможет укрепить свои экономические позиции во всей Молдавии, даже если страна по-прежнему будет ориентироваться на Евросоюз.

Ситуация выглядит иначе с двумя другими регионами, провозгласившими независимость и, в отличие от Приднестровья, получившими признание Москвы, — Абхазией и Южной Осетией. Эти регионы уже давно фактически интегрированы в экономическое пространство Российской Федерации, но их международный статус останется ущербным до тех пор, пока не произойдет полномасштабное мирное урегулирование с Грузией. Пока Сухум и Цхинвал — с помощью Москвы — добились лишь независимости от Грузии. Сама Грузия, выйдя в 2009 г. из СНГ, в орбиту Москвы уже не вернется — на этот счет есть консенсус внутри грузинского общества. Особняком по отношению к любым планам экономической интеграции в СНГ будет по-прежнему стоять Азербайджан, опирающийся на собственные углеводородные богатства. Бедная ресурсами Армения, не имея общей границы с Россией, также останется за пределами интеграционного пространства.

Расширение этого пространства в Центральной Азии в принципе возможно в направлении Киргизии и Таджикистана. Если будет принято политическое решение в Москве и среднеазиатских столицах, членство этих стран в Таможенном союзе может быть оформлено сравнительно быстро. Вместе с тем для полноценного участия в процессе экономической интеграции Киргизии и особенно Таджикистану предстоит пройти долгий и трудный путь. Не очевидно, что обе страны действительно смогут пройти его. Целесообразнее поэтому, чтобы в течение переходного периода Бишкек и Душанбе сохраняли своего рода ассоциированный статус по отношению к государствам ЕЭП. Такой статус могло бы давать, например, членство в ЕврАзЭС — если эта структура будет реорганизована в своего рода «подготовительный класс». Если, напротив, вопрос о Киргизии и Таджикистане будет решен волевым способом, это ослабит ТС и ЕЭП.

Узбекистан в 2010-е годы ожидает, по-видимому, смена лидера, правившего страной с момента получения независимости. В этой связи возможны разные повороты. Тем не менее, вероятно, что курс президента И. Каримова на превращение Узбекистана в самостоятельную региональную державу будет продолжен и его преемниками. В этом случае Узбекистан, как и с самого начала изоляционистски настроенный Туркменистан, будут по-прежнему оставаться за пределами интеграционного пространства. Ташкент и Ашхабад при этом будут требовать внимания Москвы как важные экономические партнеры, но отношения с ними, подобно отношениям с Киевом или с Баку, будут выстраиваться на двусторонней основе.Интеграция в сфере безопасности, скорее всего, будет развиваться в нынешнем формате ОДКБ. Выход Узбекистана из Организации в 2012 г. очертил границы общего пространства безопасности. Это пространство в обозримом будущем будет включать, помимо России, Казахстана и Белоруссии, «форпост» в Закавказье (Армения) и «передовые позиции» в Средней Азии (Киргизия, Таджикистан). Абхазия и Южная Осетия, где размещены российские войска и пограничники, де-факто включены в систему безопасности России.

Будущее ОДКБ зависит не от того, включит ли она в свой состав новых членов (что мало вероятно) или, напротив, лишится кого-то из нынешних. Не имеет принципиального значения и вопрос о признании ОДКБ со стороны НАТО, чего неустанно добивается Москва. Главная задача ОДКБ — превратиться в действенный региональный союз безопасности XXI в. Для этого организация должна стать реальным, а не ритуальным приоритетом для Москвы; для этого сама Москва должна научиться выстраивать равноправные отношения в чувствительной сфере с недавними окраинными провинциями; для этого союзники Москвы должны проявить готовность к более тесному сотрудничеству в сфере безопасности с Россией и друг с другом.

Наиболее реальной миссией ОДКБ в 2010-е годы представляется обеспечение безопасности Центральной Азии в условиях вывода американских и натовских войск из Афганистана, а также нарастания напряженности вокруг Ирана, шиитско-суннитских противоречий в мусульманском мире и долговременной нестабильности в арабских странах, порожденных начавшейся в 2011 г. исламистской революцией. Огромную угрозу национальной безопасности России и других стран-участниц ОДКБ представляет поток наркотиков, идущий из Афганистана. Опасность представляют собой экстремистские движения под религиозными лозунгами, а также внутристрановые и межгосударственные конфликты в Центральной Азии.

Для того чтобы быть способным выполнить эту миссию, ОДКБ требуется обеспечить гораздо более тесное сотрудничество не только в оперативно-тактическом звене в военной области, но прежде всего на стратегическом уровне в политической сфере. Ключевым механизмом, соответственно, представляется постоянное взаимодействие между советами национальной безопасности стран-участниц и их аппаратами. Чтобы такое взаимодействие стало эффективным, Москва должна научиться относиться к союзникам как к равным партнерам, а союзники — отказаться от практики неисполнения взятых на себя обязательств. С учетом значения центрально-азиатского направления Москве имеет смысл развивать привилегированные отношения в сфере безопасности с Казахстаном — своим наиболее дееспособным союзником в регионе.

Помимо превращения ОДКБ в функционирующую систему безопасности главным образом на центрально-азиатском направлении, Москва в 2010-е годы должна будет заниматься урегулированием конфликтов, возникших в начале 1990-х годов в результате распада СССР. Способность добиться решения приднестровского конфликта является реальным индикатором способности Российской Федерации реально действовать в качестве великой державы XXI в. (не разрушительной, а созидательной силы). От способности Москвы добиться урегулирования отношений с Грузией — и в этой связи грузино-абхазского и грузино-осетинского конфликтов — во многом будет зависеть безопасность Российской Федерации на кавказском направлении. Наконец, от результативности многосторонних усилий с участием Российской Федерации вокруг Нагорного Карабаха будет зависеть мир в Закавказье.

Гуманитарная область — сфера применения российской «мягкой силы». Пространство СНГ — и шире, все бывшее пространство СССР — представляет собой наиболее удобную площадку для реализации сравнительных преимуществ России в этой области. Русский язык, русская культура — в том числе массовая культура — являются традиционными инструментами российской «мягкой силы». Несмотря на существенные потери в степени распространения русского языка и русской культуры, эти факторы в 2010-е годы будут сохранять существенное значение. Тем не менее, решающую роль будет играть способность России в 2010-е годы стать лидером среди постсоветских стран в таких областях, как экономическое развитие, образование, наука и техника.

Особую роль в этом ряду играет качественное высшее образование. Если российские университеты смогут к 2020 г. существенно подняться в мировом рейтинге высших учебных заведений, все больше способных студентов из стран СНГ будут стремиться получить образование в России. Это, в свою очередь, повысит привлекательность России в глазах элит и обществ новых государств. С другой стороны, способные молодые образованные люди из стран СНГ, если они после получения образования получат работу в Российской Федерации, будут способствовать укреплению научно-технического и культурного потенциала России.

Другим направлением повышения действенности российской «мягкой силы» в странах СНГ является развитие российских средств массовой информации, русскоязычного сегмента Интернета, их превращение в наиболее авторитетный источник информации и важное средство распространения новых идей на всем пространстве бывшего СССР. Особое значение этот элемент «мягкой силы» имеет для стран с более жесткими, чем в России, политическими режимами.

Особо стоит вопрос о роли религиозных конфессий. Русская православная церковь (РПЦ) считает своей канонической территорией, помимо России, также Украину, Белоруссию и Молдавию. Перед РПЦ стоит трудная дилемма: развиваться и дальше в направлении превращения в национальную российскую православную церковь или заново переосмыслить свою роль в XXI в. в качестве церкви наднациональной. В 2010-е годы станет ясно, в котором из этих направлений будет развиваться политика Московской Патриархии. Не менее большое значение будет иметь в этот период развитие ситуации в мусульманской среде. От того, сумеют ли мусульманские круги в России выработать модель современного умеренного ислама, которая стала бы привлекательной для всех единоверцев внутри Российской Федерации, а также за ее пределами — прежде всего в Центральной Азии, будет зависеть стабильность самой России и некоторых сопредельных стран.

В заключение следует отметить, что новые вызовы, с которыми столкнулась Россия во втором десятилетии XXI в., требуют от ее политического класса, экономических кругов, гражданского общества качественно новых подходов. Необходимо, наконец, запустить модель экономического развития, которая помогла бы создать в стране современную экономику. Требуется окончательное закрепление прав собственности и обеспечение реального равенства всех перед законом. Необходимы подотчетность властей перед избирателями и настоящая политическая конкуренция. Необходимо, наконец, сотрудничество всех политических и экономических сил на базе общенациональных интересов и разделяемых всеми базовых ценностей. В этом смысле 2010-е годы станут периодом, в течение которого, вероятно, определится судьба России на десятилетия вперед, а вместе с этим — и положение страны в мире, в том числе на пространстве, которое занимал Советский Союз.

Об авторах

Акимов Александр Владимирович — заведующий Отделом экономических исследований Института востоковедения РАН

Арбатов Алексей Георгиевич — руководитель Центра международной безопасности ИМЭМО РАН, академик РАН

Белокреницкий Вячеслав Яковлевич — заместитель директора по науке Института востоковедения РАН, профессор Кафедры востоковедения МГИМО (У) МИД России

Бобровников Александр Вячеславович — ведущий научный сотрудник Института Латинской Америки РАН

Васильев Алексей Михайлович — директор Института Африки РАН, академик РАН

Громыко Алексей Анатольевич — заместитель директора Института Европы РАН, руководитель Центра британских исследований Института Европы РАН

Давыдов Владимир Михайлович — директор Института Латинской Америки РАН, член-корреспондент РАН

Дынкин Александр Александрович — директор ИМЭМО РАН, академик РАН

Иванов Игорь Сергеевич — президент Российского совета по международным делам, профессор МГИМО (У) МИД России, Министр иностранных дел Российской Федерации (1998–2004), Секретарь Совета Безопасности Российской Федерации (2004–2007)

Иноземцев Владислав Леонидович — научный руководитель и директор автономной некоммерческой организации «Центр исследований постиндустриального общества», главный редактор журнала «Свободная мысль»

Корендясов Евгений Николаевич — заведующий Центром изучения российско-африканских отношений и внешней политики стран Африки Института Африки РАН

Мартынов Борис Федорович — заместитель директора Института Латинской Америки РАН

Наумкин Виталий Вячеславович — директор Института востоковедения РАН, член-корреспондент РАН

Панов Александр Николаевич — главный научный сотрудник Института США и Канады РАН

Торкунов Анатолий Васильевич — ректор МГИМО (У) МИД России, академик РАН

Тренин Дмитрий Витальевич — директор Московского Центра Карнеги

Фененко Алексей Валерьевич — ведущий научный сотрудник Института проблем международной безопасности РАН

* В данном разделе использованы материалы д.м.н. Н. И. Калининой.

** В данном разделе использованы работы д.и.н. А. Н. Калядина.

Внешняя политика России
2000 – 2020

Научное издание

в 3 томах

Под общ. ред. Игоря Сергеевича Иванова

Составители:

Тимофеев Иван Николаевич,

Махмутов Тимур Анварович,

Алексеенкова Елена Сергеевна

Том 1

Подписано в печать 19.10.2012. Формат 60×90 1/16.
Гарнитура «BalticaC».

Усл. печ. л. 16,0. Тираж 1000 экз. Заказ

ЗАО Издательство «Аспект Пресс».

111141 Москва, Зеленый проспект, 8.

E-mail: info@aspectpress.ru www.aspectpress.ru

Отпечатано в ОАО «Можайский полиграфический комбинат»

143200 Можайск, ул. Мира, 93

www.oaompk.ru www.оаомпк.рф

Тел. (495) 745-84-28, (49638) 20-685

Российский совет по международным делам (РСМД) — некоммерческое партнерство, созданное по распоряжению Президента Российской Федерации. Совет ставит перед собой следующие задачи:

- содействовать проведению в России исследований по основным направлениям внешней политики России и актуальным вопросам мировой политики;

- формировать условия для совершенствования процесса подготовки специалистов-международников;

- развивать взаимодействие российских научных организаций с иностранными экспертно-аналитическими центрами по вопросам международных отношений.

Совет выступает связующим звеном между государством, экспертами, бизнесом и гражданским обществом в решении внешнеполитических задач.

Учредители РСМД:

- Министерство иностранных дел Российской Федерации;

- Министерство образования и науки Российской Федерации;

- Российская академия наук;

- Российский союз промышленников и предпринимателей;

- Информационное агентство «Интерфакс».

Основные направления деятельности РСМД:

- исследовательская работа и международная экспертиза;

- учебно-просветительская работа;

- коммуникационная и публичная деятельность;

- международная деятельность.

Наши контакты:

Интернет-портал: www.russiancouncil.ru

Адрес: 119180, Москва, ул. Большая Якиманка, д. 1.

Тел.: +7 (495) 225 6283

Факс: +7 (495) 225 6284

E-mail: welcome@russiancouncil.ru

Совет зарегистрирован 19 апреля 2011 г. УФНС по г. Москве.
ОГРН 1117799006753. Свидетельство серия 77 № 013839523.